Смерть Танатоса

Он умер сегодня ночью. Сирены окрестных машин, визги полицейских и пронзительный стон матери отчетливо стоит в голове, не давая мыслях проходить куда-то дальше, куда они обычно проходят. Сердце ухает по разу в минуту, и, глубоко вздыхая, я думаю, что лучше бы не ухало вообще. Гнилое, черствое, оно разломано на мелкие осколки и мелкие кусочки, разодрано до крови, до костей, мышц, скелета или что там находится внутри. Я смотрю внутрь себя и вижу пустоту. Смотрю ниже, на свои окровавленные руки, туловище, голову… Все мое тело в грязной, грязной крови, запачкавшей не только всю одежду, но и все ткани изнутри. Я оглядываю мерзкое лицо матери, оглядываю и заглядываю в ее отвратительные синие глаза. Такие же, как у меня. Такие же, как у него. Убийца-убийца-убийца. Сзади на кухне орет сестра, раздирая красные колени и ударяясь носом об пол, и мне ее ни капельки не жаль. Никого в этой мерзкой комнате. Я выхожу из кухни под косые взгляды следователей, пытаясь не оборачиваться на поднятый обратно в квартиру труп, смотрящий на меня такими же синими глазами, как и у матери. Как и у меня. Маленький коридор сменяется длинной комнатой, рассчитанной на двоих, посередине которой и стоит наша с ним двухъярусная кровать. Та, с которой он всегда падал… Падал ко мне, в объятия, и жался, когда за окном громыхала гроза, а в школе про нас говорили гадости. Он утыкался светлой макушкой в такую же мою, пряча смущенное лицо: слабость всегда была его коньком, и всегда была его страхом. Ни дай бог он покажется таким, как мне, кому-то еще. Показался. Я медленно отворяю дверь, прикрывая глаза, чтобы не видеть наших лиц на фотографиях, но все же открываю, чтобы запомнить их в последний раз. За мной направляют полицейского. Боятся, что не станет и второго близнеца. Боятся… Забоялись! Оборачиваясь, когда тот подходит ближе и тоже входит в нашу комнату, и борясь с желанием вмазать ему в рожу, я сажусь на его кровать, свешивая длинные ноги, и упираюсь дрожащими руками в постельное белье, еще с утра как обычно не заправленное. Следователь заводит свой грустно-печальный монолог, а я лишь думаю о том, как ненавижу его. И как сильно люблю. При каждом закрытии глаз передо мной стоит картинка бездыханного Меня, и дрожь пробирается по всем костям, подходя к горлу и старательно желая убить. Перерезать путь к дыханию, закрыть доступ кислорода. Почему он оставил меня? Почему не сказал? Почему… побоялся быть слабым с тем, кто слаб лишь с ним? Я прижимал его голову своими руками, прикрывая уши от стука дождя за окном, зная, что тот не сможет заснуть при посторонних шумах. Он вздрагивал, то пытаясь отстраниться, то, наоборот, притягивая мои ноги своими, и, всхлипывая носом, лепетал мое имя, а я в этот момент думал, как же люблю его. Мы одно целое. И если нет одного, не будет и второго. Полицейский все болтает о том, как плохо это скажется на бедной маменьке, и я, слыша ее имя, сдерживаю рвотный позыв. Руки трясутся еще сильнее от злости, но та быстро проходит, и я, продвигаясь на кровати к стенке и сгибая спину настолько, насколько возможно еще не лежа на ногах, роняю слезу, пряча лицо от следователя. Следователь — не он. При нем нельзя быть слабым. На фоне слышатся женские вопли и драка, и я, четко представляя то, что сделал он, раздираю свою руку острыми ногтями. Почему ты это сделал? Почему, П.? Почему-почнму-почнпу? Плчнму ты…нев мог проявитб своб слабостб… почемц я, ты воставил менч одноуо здесб… Я глубоко вдыхаю, привлекая внимание успокоившегося следователя, который, взглянув на меня, «понимающе» кивает. Он умер сегодня ночью, задолго до рассвета, и я почувствовал холод от раскрытого окна. От раскрытого сердца, из которого нагло вырвали большой кусок. Он умер сегодня ночью, а я — после рассвета. Я любил его. Он умер сегодня ночью. А я умру потом.