Did I say "YES"?

«Помогите!» Сердце колотится так, что сбивает дыхание. Я делаю глубокий вдох, широко раскрытыми глазами глядя в потолок, считаю секунды. Обратный отсчет: десять, девять, восемь… На пяти срываюсь. Из глотки рвется всхлип, какой-то совершенно детский, жалкий и отчаянный. Я закрываю рот ладонью и нервно выдыхаю, резко поворачиваю голову на спящую рядом девушку. Ее круглое плечо кажется белоснежным в лунном свете, каштановые волосы, растрепанные после секса, рассыпались по подушке. Она спит, я ее не разбудил и слава богу! Объяснить, что за херня со мной происходит, я не смогу. Не понимаю сам. Все было хорошо. Воскресенье, завтра на работу, конечно, но сегодня ведь был прекрасный день. Мы досмотрели второй сезон «ходячих» под пиво и креветки, потом занялись сексом, а потом легли спать и… вот. Сердце стучит как сумасшедшее, будто я бежал кросс. Что за херня? Я ведь уже спал! »…нет!» В голове будто что-то щелкает. Воспоминания накатывают лавиной. Я резко сажусь на кровати, хватаясь за горло. Нечем дышать. Паника окутывает, поглощает мой разум. Я уже тяну руку, чтобы разбудить Олесю, но в последнюю секунду одергиваю себя. В голове снова голос «Пожалуйста, нет! Не нужно, Рэм…» Голос из сна. Голос… такой знакомый голос. Будто бы мой. Будто бы из воспоминаний. Это просто сон. Да. Просто кошмар. Я свешиваю ноги на пол, на цыпочках прокрадываюсь на кухню и, прикрыв за собой дверь, набираю стакан воды. В нечетком отражении окна смотрю на себя, застывшего на кухне в половине второго ночи. В одних трусах, со стаканом воды в руке. Короткие волосы взъерошены, под глазами синяки… «Помогите!» Истошный крик в моей голове заставляет меня крепко зажмуриться и сделать большой глоток воды. Вода не лезет в глотку, я начинаю кашлять, но мне уже похер, что я могу разбудить Лесю. «Помогите, господи!» Я никогда вживую не слышал, чтобы кто-то так кричал. Мое горло снова начинает будто сжимать невидимая удавка. Я уже не сплю, так почему…? Делаю глубокий вдох через нос, наполняя легкие воздухом. Тут все еще до омерзения сильно пахнет креветками. Надо не забыть мусор утром вынести, но… Касаюсь пальцами шеи, пытаюсь скинуть с себя чьи-то невидимые руки. «Помог… те… Не…т…» В глазах темнеет. Стакан выскальзывает из ослабевших пальцев. Я не успеваю его подхватить. Ноги ватные, перед глазами мошки. Не слышу звон стекла, слышу, как в чье-то передавленное горло с сипением просачивается воздух, вижу, как отчаянно раскрывается рот, как синеют губы и лопаются кровяные сосуды в глазах. В моих глазах. — Мир? Мир, боже!.. Теплые руки ложатся на плечи, заставляют опуститься на стул. Я послушно сажусь, ощущая, как по капелькам из меня вытекает жизнь. Голова раскалывается от недостатка кислорода. Мне так хуево, как еще не было никогда. Закрываю лицо ладонями, чувствуя влагу. Думаю, что слезы, но, когда Олеся начинает оттягивать мои руки в сторону, вижу кровь. — Мир, что с тобой, милый?! Я мотаю головой, вытираю кровь под носом тыльной стороной ладони и вдруг резко, будто кто-то свет вырубил, оказываюсь во тьме. На одно мгновение, но я проваливаюсь в пустоту и вот уже будто ни в чем не бывало вновь возвращаюсь на кухню. — Мир, я сейчас! Я вызову «скорую»! — уже кричит Олеся, держит меня за плечи, чтобы не упал, видимо, но я слабо улыбаюсь и хрипло прошу: — Не надо. Я в порядке. — Ты не в порядке! У тебя кровь носом идет, и ты чуть в обморок не грохнулся! Аргумент. Взгляд невольно цепляется за часы. Ровно 02:30 ночи. — Видимо, перепил. Может, давление скакнуло. Пойду умоюсь. — Посиди еще немного, не вставай! Вот, возьми полотенце… От приступа не остается даже следа, будто и не было ничего. Вытирая мокрым полотенцем кровь, я наблюдаю, как девушка сметает осколки, а потом с ее помощью дохожу до кровати и вырубаюсь почти моментально. А утром мне звонит мать. Я не могу взять трубку, потому что зажат со всех сторон в маршрутке. Она звонит еще раз и еще раз, и еще раз, раздражая всех вокруг. А я думал, что поставить на звонок саундтрек из моего любимого фильма «Престиж» очень даже круто… И вскоре не выдерживаю. Толкаясь локтями, достаю из рюкзака валяющийся на дне телефон. Нажимаю зеленую кнопку и… — Слава?.. Славочка… — голос у матери отмороженный, и я сжимаю зубы, понимая, что она бухая. Хочу нажать на отбой, уже отстраняю телефон, но она вдруг произносит: — Твой брат повесился. — Что?.. По телу прокатывается волна ледяного ужаса. Настолько омерзительно гадкое чувство, что я понимаю, спутать ни с чем его не могу. Я уже ощущал это ранее: этой ночью во сне. — Его нашли в парке повешенным. — Нет. Нет, этого не может быть… В глазах темнеет. Я валюсь на какую-то женщину, когда маршрутка тормозит на светофоре, но не слышу ее возмущения. Вообще ничего не слышу, не вижу, только истерически ору: откройте дверь! — Куда ж я ее открою, мы посреди дороги! — Отройте дверь! В моем голосе звенят слезы, мольба, отчаяние и, возможно, это срабатывает. Я вываливаюсь из маршрутки посреди трехполосной дороги, шатаясь, направляюсь к тротуару, едва не попадаю под колеса, роняю рюкзак и в итоге падаю, споткнувшись о бордюр. Телефон выпадает из рук в осеннюю грязь, я тру глаза, пытаясь прогнать резь от слез, но ничего не помогает. Поднимаю телефон, не стесняясь рыдать в трубку. Мама на том конце провода тоже плачет, пытается сказать что-то, но я слышу только «приезжай». Приезжай. Приезжай. Приезжай… У меня нет сил. Мозг не работает, и все, на что хватает ума — позвонить Олесе.

***

В крови ударная доза успокоительных. Я будто в вате сижу в ужасно неудобном кресле рейсового автобуса, положив голову Лесе на плечо. Смотрю в окно на проносящиеся мимо пустоши, часто моргаю покрасневшими от бесконечных слез глазами и стараюсь не кусать и без того сожранные в кровь губы. Мою ладонь держит ее теплая рука, и я благодарен ей за это. — Может, включим музыку? — предлагает она, но я только головой качаю. Мне кажется, я не заслужил музыки. Я уебок, который тоже виноват в случившемся. »…давай, брось меня здесь!» Жмурюсь и мотаю головой, пытаясь прогнать воспоминания. Но они упрямо лезут в голову. Перед глазами мой брат: в узких джинсах, растянутой модной майке, через которую видны его проколотые соски. Волосы короткие, но на макушке и спереди длиннее. Эта блядская челка меня всегда раздражала. «Ты выглядишь по-пидорски!» — говорил я ему и кривил губы, на деле же мне становилось обидно, что он больше не хотел одеваться одинаково, как мы раньше всегда делали. «А ты выглядишь как офисный клерк» — огрызался он, скалился… Лето. Жара невыносимая. Мы стояли у ворот дома. Он возвращался с очередной тусовки, а я как раз получил ответ от университета: я прошел на бюджет. «Брось меня здесь! Ты же всегда хотел этого: съебаться от нас с матерью!» «Она загонит тебя в могилу. Вы вместе сопьетесь и сторчитесь» Он тогда скривился и вдруг врезал мне по лицу кулаком так, что я ударился лопатками о забор. Больно… «Свинья высокомерная!» — рыкнул он и толкнул калитку. Я схватил его за локоть. «Ярик, пожалуйста, поехали со мной!» Жмурю глаза еще сильнее, до боли, и чувствую прикосновение нежных женских пальцев к своему запястью. — Все в порядке? — спрашивает Олеся, заглядывая мне в глаза. — Да, — отзываюсь, приподнимая веки. — Мне так хуево. — Я знаю, милый. — Это я виноват. Я ни разу за шесть лет не приехал. И вот теперь он мертв, и я… я ведь ничего не могу сделать. Как бы сильно я не хотел, как бы сильно не сожалел, я больше не увижу его живым. Я так хочу вернуться назад и… Снова начинаю задыхаться от истерики, и она притягивает меня к себе, крепко-крепко обнимая. Утыкаюсь носом в ее плечо и всхлипываю. Слезы текут, из глотки рвертся скулеж. Ему было так плохо! А меня не было рядом! И теперь уже ничего не сделать и… Боже, братик, что же ты натворил?! — Мне жаль, Мир. Очень жаль. Олеся гладит меня по спине, держит в своих объятиях, пока меня трясет как суку от нервов. Успокоительные не помогают, мне хочется напиться, хочется уйти от реальности, от боли, от безысходности. Я засыпаю, положив голову ей на колени. Ужасно неудобно, все тело ломит, но измотавшись, я все же не просыпаюсь до самой точки назначения. Олеся будит меня, когда автобус уже паркуется на автовокзале. Никак не комментирует убогость этого города, которая стала еще более заметная. Вызывает такси до моего родительского дома и, пока мы ждем, берет нам два кофе в маленьком ларьке. — Я не знаю в каком состоянии мать, — в который раз предупреждаю ее, делая глоток обжигающе горячего флет-уайт. — Ничего страшного, — успокаивает она меня, заправляя за ухо прядь волос. — Если все будет совсем плохо, мы снимем квартиру. — У нас почти нет денег… — Мои родители подкинут. Не переживай. Киваю, но молчу. Мне стыдно перед ней. Она, хорошая девочка из хорошей семьи, выросла в крупном городе, никогда не бывала в подобных провинциальных дырах, и вот теперь жизнь закинула ее в самую глубокую сраку. — В центре получше, — начинаю я, пытаясь скрасить как-то наше ожидание. — Есть главная пешеходная улица, несколько торговых центров, кафешки там всякие. Правда я уже не знаю, возможно, что-то закрылось, что-то открылось. Мы с… Прикусываю язык, даю себе время подышать, перед тем, как дрожащим голосом выдавить: — Мы с Яриком часто зависали в «Луне». Это бар такой был, самый классный, немного андеграундный. Там наливали разбавленный шмурдяк и дерьмовое вино. Я никогда не думал, что буду скучать по похмелью от той херни, что мы пили, но… Поднимаю глаза к затянутому тучами небу и быстро моргаю, прогоняя слезы. Олеся гладит меня по плечу и приобнимает. А потом подъезжает наше такси. Вещей у нас с собой немного: по рюкзаку. Я не планирую быть здесь дольше недели, на работе отпуск дали только на три дня, и еще два беру за свой счет. Олеся в универе тоже как-нибудь потом догонит. В планах дождаться похорон, побыть немного с матерью и навсегда покинуть этот сраный город, в котором мне душно, тесно и тоскливо. Дом, который я помню на удивление хорошо, кажется заброшенным. Забор покосился, калитка отсутствует, стены давно стоило бы побелить. Вся территория в палой гнилой листве, все заросло кустами. Мать встречает меня на пороге, осунувшаяся и сгорбленная, как старуха. Ее лицо белее простыни, и потому так ярко выделяются глаза: красные, опухшие. Наверное, я выгляжу не лучше, но ее вид меня поражает. Пугает до чертиков. Она трезвая и, кажется, давно. Выглядит достаточно опрятной, вещи чистые, на голове черный траурный платок, а в глазах пустота. — Привет, мам. Голос срывается. Я делаю шаг к ней и обнимаю. Она почти на голову ниже, хрупкая и вся будто изломанная. — Сыночек… Славочка… — шепчет она, пряча лицо у меня на груди. И мне даже от этого больно. Ярик никогда не позволял ей называть его Славочка, в семье он был Яриком. Для друзей — Яром. Был. Мы стоим так целую вечность, кажется. А, когда все-таки приходим немного в себя, отстраняемся, я представляю ей подругу. — Мам, это Олеся, моя девушка. — Приятно познакомиться, — слабым голосом тянет мать, поглаживая ее по плечу. — Давно встречаетесь? — Полгода, — робко отвечает Леся, слабо улыбаясь. — Мы вас точно не стесним? — Что ты! Нет, конечно, только вот… Она смотрит на меня, и я понимаю, что именно она хочет сказать. Нам придется ночевать в спальне Яра, которую мы когда-то делили с ним. — Ничего, — мотаю я головой, хотя сам понятия не имею, как к этому относиться. Мне страшно переступать порог дома и не без причины. Там живет мое прошлое, мое детство… Олеся замечает ужас в моих глаза и крепко сжимает руку. В доме чисто, прибрано, пахнет хлоркой и сыростью. — Тетя Маша приходила, помогла, — поясняет мать. — А она где остановилась? — У подруги. Только ты не думай, пожалуйста, что я тут грязь развела. Я же уже полгода ни капли в рот! Как диагноз поставили… — Диагноз? — Цирроз. Третья стадия. Киваю и прохожу дальше. Мало что изменилось: мебель все та же, и обои, и линолеум на полу. Старое, затхлое, убогое, но на удивление чистое. Все выглядит намного лучше, чем я помню. Она действительно не пьет… В спальню Ярика я шагаю почти уверенно. Мать не выдерживает, начинает реветь как-то совсем отчаянно, с надрывом, будто весь день держала эмоции под замком. Она уходит в ванную, а я будто изнутри покрываюсь свинцом. — Мы жили здесь вдвоем, — поясняю я, осматриваясь. Можна было бы сказать, что все иначе, но это не так. Наши кровати сдвинуты, образуют одну большую, обои с машинками, которые клеил еще отец, Ярик все же поменял на обычные белые… Я подхожу и касаюсь пальцами стен, понимая, что ничего он не переклеивал, просто водоэмульсионкой сверху покрасил да и все. На письменом столе порядок, но оно и понятно, тетка все убрала. Как здесь было раньше я не знаю, из чего делать вывод о его душевном состоянии не понятно, да и нужно ли?.. Открываю верхний ящик письменного стола и понимаю, что она просто все кучей туда сгребла, не стала перебирать. Вон даже пустая упаковка от сникерса и смятые бумажки… — Он учился где-то? — спрашивает Олеся, подходя к окну. — Не знаю. Я с ним не общался, в соцсетях мы не были друг на друга подписаны, у него был закрытый аккаунт. — Можна вопрос? — решается она спустя пару минут молчания. — Конечно. — Мы не говорили с тобой о твоем брате, — бормочет она, нервно заламывая пальцы, — но я не понимаю, что могло такого случиться, что вы в пух и прах разругались? Хороший вопрос. Я смотрю в зеркало, присобаченное к стене, давай себе время подумать, но в голове пуста. Я представляю Ярика рядом с собой. Такого, какого я его помню: с короткой «пидорской» стрижкой, тощего, с жилистыми руками, прямой спиной, узкими бедрами. В вызывающих шмотках и с вечной нагловатой ухмылкой. «Скажи ей,» — произносит он, обнимая меня за плечи. — «Скажи своей девчульке почему ты бросил меня. Или зассал?» Зассал. — Он начал употреблять наркотики и водиться со всякими уродами. Тянул меня на дно. «Да никто тебя не тянул, ты сам тянулся ко мне!» — шипит на ухо призрак Яра. — «Ты был слабым, ведомым, всегда прятался за моей спиной!» — Я уговаривал его уехать вместе со мной… «Не слишком-то и старался!» — …но он принял решение остаться. Олеся понимающе кивает, поджимает губы сочувствующе и тоже подходит к столу. Там лежат стопкой какие-то книжки, тетради, и я вдруг думаю о том, что там может быть его личный дневник. Это дело он любил. Лет с четырнадцати исписал несколько блокнотов. Я тогда его дразнил девчонкой, а он швырял в меня подушку. Но я никогда не читал его записи. Слишком сильно я любил брата, чтобы так с ним поступать. А теперь он мертв, и мне хочется узнать причину. Наверное, чтобы успокоить свою душу, убедившись, что он не проклинает меня. Но на столе дневника не оказывается. Я открываю все ящики, потом заглядываю под матрас и в шкафу перерываю шмотки. Нет. Нигде нет. «Ищи лучше!» — насмешливо выдыхает мне на ухо Ярик, но я отмахиваюсь от него. Слишком много работы. Похороны послезавтра, и, пусть все организовала тетя Маша, мамина сестра, но я точно знаю, что много еще не сделано. Не время раскисать. Я просто обязан собраться хотя бы ради мамы. Ради брата уже поздно что-то делать.

***

— Каким он был? — спрашивает Олеся, покрутив в руках бокал едва ли холодного пива. Мы сидим в «Луне» вот уже почти полчаса, и это первый вопрос за вечер. Я думаю о нем, о нашем детстве, юношестве, всеми силами пытаясь игнорировать воображаемого Ярика, сидящего рядом со мной. Мы с ним ведем мысленную перепалку о том, кто виноват в случившемся, и пока что я проигрываю. — Он был очень компанейским, — отвечаю, опрокидывая очередную стопку водки. — Любил быть в центре внимания, умел подстраиваться… «Зато ты обычно язык в жопу засовывал и молчал весь вечер как унылое говно!» — бухтит Ярик. Его глаза пьяно сверкают, речь невнятная. — Он потому и начал употреблять, чтобы как все, понимаешь? — Да, — коротко кивает Олеся. — Но он был добрым. Умел выслушать, умел поддержать. Из тех людей, кому в три часа ночи можно было позвонить и попросить помощи… — Его друзья придут на похороны? — Друзья?.. Я вдруг замираю, так и не донеся очередную стопку до рта. Блять. Точно. Стоит, наверное, сообщить кому-нибудь из его друзей. Мельком оборачиваюсь на воображаемого брата, сидящего рядом со мной, но тот только одобрительно кивает. Они правы. Вернее, Олеся права. Где-то должен быть его телефон и… Набираю мать и задаю очевидный вопрос: отдали ли ей вещи Ярика. — Одежду отдали… — А телефон? Ключи от дома? Прочую мелочевку, которую он с собой таскал? — Что?.. Нет. Шестеренки в моей башке крутятся с сумасшедшей скоростью. Я гипнотизирую взглядом наполненную водкой стопку и решительно ее отодвигаю в сторону. — Мам, где его нашли? — В парке Победы. На… на суку. — Где именно?! Слышу, что голос у нее начинает дрожать, но я просто обязан выяснить. «Я покажу тебе,» — Ярик спрыгивает с барного стула, пошатывается, но потом достаточно твердой походкой направляется к выходу, а я, должно быть, не просто пьян. Я в говно, потому что кричу в пустоту: — Подожди меня! Олеся удивленно вскидывает бровь, но не комментирует. Мы расплачиваемся за выпитое и идем в сторону парка. Место глухое, не для прогулок ночью точно. Его даже собачники стороной обходят… — Мир, я замерзла, — жалуется Олеся потуже затягивая шарф и надевая капюшон. — Что мы здесь делаем? — Я должен увидеть. — Ты собираешься из всех деревьев… а, ой! Мы замираем оба у потерявшей всю листву старой шелковицы. Ее толстые ветки просто идеально подходят для ебаных суицидников. Один из них, воображаемый, видимый только мне, сейчас болтается в петле. — Мне страшно, Мир, — шепчет Олеся, цепляясь за мой локоть. — Пошли отсюда! Она тянет меня прочь, а я все оборачиваюсь и оборачиваюсь, не в силах оторвать взгляд от синюшного тела брата, хохочущего мне в рожу каркающим, истерическим смехом.

***

— Где его вещи? Следовательно смотрит на меня с прищуром и каким-то совершенно диким омерзением. Я могу предположить, что это все потому что он буквально вчера видел труп с точно таким же лицом, а вот теперь видит живым. — Спрашивать ваше имя нет смысла, — бормочет следак, неторопливо огибая меня по широкой дуге и направляясь прочь. — Предполагаем, мародеры… — И ключи от квартиры забрали? — не отстаю я от него. — В крови вашего брата была убойная доза опиатов. Подозреваю, что он мог где-то потерять и телефон, и ключи. — Каких еще нахер опиатов?! — А что, мама вам не сказала? Ваш брат стоял на учете в психдиспансере и регулярно контактировал с психиатром. Он полгода был чист от наркотиков и вот, видимо, сорвался. — Мой брат… ширялся?.. — И ширялся и, судя по всему, занимался проституцией, — сухим канцелярским тоном отвечает следователь, останавливаясь и поворачиваясь ко мне лицом. А я застываю соляным столбом, глядя на него как полоумный, видимо. За прошлые двое суток я выплакал все глаза, потому они красные, с полопавшимися капилярами. Так и самому надолго залететь на тест на наркотики, но… господи. Ярик опустился на самое дно ебаного колодца под названием жизнь. Я даже не нахожу в себе силы как-то закончить разговор, попрощаться, я просто разворачиваюсь на сто восемьдесят и, ссутулив плечи, уныло плетусь прочь. В горле кислый привкус рвоты, голодный желудок скручивает спазмом, и я даже честно пытаюсь проблеваться в толчок, но только бестолково и грязно кашляю, сплевываю слюну. Не хочу, чтобы меня таким видела Леся. Не хочу ее видеть. Но она ждет меня внизу под козырьком участка, кутаясь в ветровку и с недовольством поглядывая на бушующую стихию, а я не настолько сука, чтобы динамить ее. — Что он сказал? — спрашивает девушка, когда я подхожу к ней вплотную и жестом прошу сигарету. — Мародеры. Говорит, Ярик ширялся. Потом завязал. И теперь снова сорвался. У него в крови были опиаты. Прикуриваю и уже направляюсь к ступеням, совершенно наплевав на то, что ебаный дождь затушит сигарету, а Леся бросает мне вслед: — Опиаты? Это типа… метадон, героин, да? Ага. А может, и что покрепче типа дезоморфина, который сжирает человека, как… Застываю, и Олеся впечатывается мне в спину. Охает, отшатывается… Я должен его увидеть. В моих фантазиях он все тот же семнадцатилетний пацан. Ккрасивый и яркий мальчик с пидорской челкой. Но в реальности он… Какой он? Разворачиваюсь и бегу назад в участок. Застаю следователя Петрова за беседой с другим представительным дядькой, но в наглую перебиваю его. — Я должен увидеть! Он переводит на меня взгляд своих совершенно бесчувственных глаз и отвечает спокойно: — Ваша мать уже опознала его. — Я знаю, но я должен увидеть! — Завтра похороны… — Сегодня! Следователь поджимает губы, но категорично отвечает, что нет ни единой причины организовывать эту «встречу». За формулировку мне хочется ему врезать, но я только бессильно сжимаю кулаки, глядя ему вслед. Уебок…

***

Мои глаза бессовестно сухие, а погода бессовестно хорошая. Сучье небо вчера весь день лило слезы, гремело раскатами истерики, плевалось искрами, а сегодня уже вовсю сияет улыбчивым солнцем, будто мы не на кладбище хороним моего брата, а на полянке гребаных Телепузиков! Но мне не хочется злиться. И плакать тоже не хочется. Я стою рядом с облаченной в траур матерью, которая будто выцвела и постарела лет на десять от горя, держу ее маленькую костлявую руку, и мне кажется, что мы какие-то гротескные, карикатурные и ненастоящие. Стоим как идиоты, облитые солнцем, смотрим на свежую могилу, крест и молчим. На кресте имя написано белым маркером, а фотка присобачена криво. А на фотке мое лицо. Моя фамилия. Мое отчество. И даже из семи букв имени шесть мои. Мне хочется уйти, но мать крепко вцепилась в мои пальцы. Ее душат рыдания, она то и дело промакивает глаза уже насквозь мокрым платком и шепотом причитает. В черном костюме жарко, хочется снять хотя бы пиджак, остаться в водолазке, но я не могу это сделать. Оборачиваюсь, взглядом нахожу Лесю, которая наготове держит бутылку воды. Девушка понимающе кивает, подходит ближе и участливо предлагает матери попить. Та жадно глотает воду, вроде бы даже успокаивается, позволяет подвести себя к скамейке и усадить. А у меня есть немного времени на другие важные моменты. Первым делом, конечно, с облегчением стягиваю пиджак и совершенно по-пижонски закидываю на плечо. — Спасибо за помощь, теть Маш, — искренне благодарю, обращаюсь к тетке, которая все и организовала. И кафешку заказала, и автобус, и могилу, и крест. Хотела еще отпевение, но ему, как самоубийце, не положено. — Конечно, Славочка, — басит она прокуренным голосом, грубо потрепав меня по плечу. И я слабо улыбаюсь, радуясь, что уж кто-кто, а тетя Маша, младшая мамина сестра, не изменилась. Все такая же толстая, краснощекая доярка, способная в одну затяжку скурить сигарету «беломорканала» без фильтра. Из других приглашенных: наша двоюродная сестра Полина… «Твоя,» — слышу я рядом бестелесный голос брата. — «Теперь это только твоя сестра Полина.» Горько улыбаюсь, пытаюсь обернуться, увидеть его рядом с собой, но, как бы не высматривал, его нет. «Да не крутись ты! А то в дурку поедешь!» — смеется Ярик, а потом очень серьезно произносит: — «Зачем эта жирная дура привела ребенка на мои похороны?» «Эта, как ты выразился, жирная дура организовала твои похороны! Мог бы поуважительнее!» «А по материным шкафам она тоже, когда убирала дома, из уважения порыскала? Думаешь, она себе за работу комиссию не взяла? Не смеши меня!» Да, Ярик надолюбливал тетю Машу, а она его. Называла пропащим гомиком, а он ее деревенщиной необразованной. Ага, у самого-то образование ого-го! Одиннадцать классов по сравнению с ее восемью…. Я только головой качаю, прикрывая на минутку глаза. Солнце слепит, пиздец. — Надо ехать, — сообщает тетя Маша, постукивая ногтем по циферблату своих наручных часов, — автобусы! Люб! Любка, давай, пойдем! Я чувствую себя абсолютно бесполезным, потому что мать ведет под руку Леся, тетя Маша, подметая пыльную землю длинной изношенной юбкой, едва ли не бежит к воротам, держит в руках огарки свечей и еще какие-то нужные для обряда погребения вещи, Полина тащит сумку матери, а я… а я плетусь в хвосте. Прикуриваю, размышляю о том, где же все его блядские друзья? Я ведь даже не знал, как с ними связаться, а они сами не соизволили поинтересоваться, когда похороны. Может, и не было у Ярика друзей? «Были, да только видишь, как получилось…» Отмахиваюсь и нервно затягиваюсь дымом. Говорить с воображаемым братом я сейчас не намерен. Уже у самых ворот притормаживаю. Пиджак, который я придерживал пальцем, сползает с плеча и падает на землю, собирая на себя всю кладбищенскую пыль, но я на него не обращаю никакого внимания. Взгляд прикован к мужской фигуре, стоящей возле шикарного автомобиля, который, в свою очередь, припаркован нос к носу с унылым ПАЗиком, создавая удивительный контраст. Мужчина смотрит на меня не отрываясь, и я тоже не могу отвести взгляд. Он делает несколько шагов ко мне. Серьезный. Как всегда серьезный. На плечи ложатся призрачные руки. Ярик обнимает меня со спины и шепчет на ухо: «Радуйся, братик, теперь он весь твой». — Заткнись, — произношу я вслух, но, к счастью, достаточно тихо, чтобы это никто не услышал. — Привет, Мирослав. — Привет, Великий и ужасный Оз, — непроизвольно вырывается у меня старая кличка Егора, а призрачный Ярик хохочет мне на ухо: «Великий и ужасный Оз? Боже, ты вообще не умеешь флиртовать! Ты бы еще вспомнил, как его в школе дразнили «Гестапо»! Кстати, не напомнишь за что?» «За то, что парня одного пытал… Отвали, Яр!» А он не изменился. Егор. Все такой же мрачный и жуткий тип с непонятной аурой загадочности. От него обычно все ждали неприятностей, но мне было с ним комфортно. И, когда в школе мы общались в общей компании, хотя я был в восьмом классе, а он уже выпускник, я почему-то его не боялся. И даже вместо прижившейся клички «Гестапо», я дал ему кличку из «Волшебника страны Оз». Потому что он носил грубый платиновый перстень с темным изумрудом. Егор делает еще один шаг и наклоняется, поднимает мой пиджак. Обтрушивает его от пыли, придирчиво рассматривая, и только потом произносит: — Мне жаль твоего брата. Извини, что опоздал на похороны. — Я не думал, что ты вообще остался в городе, — хрипло произношу я, глядя в его холодные, будто змеиные, зеленые глаза. — Я и не остался, — дергает он плечом, протягивает мне пиджак и кивает в сторону машины. — Давай я подвезу тебя к кафе? Поговорим. — Давай. Я быстро объясняю Лесе ситуацию и, не дождавшись ответа, сажусь в тачку. Мы трогаемся первые, автобус — сразу за нами. Но Егор не спешит набирать скорость. Он едет неторопливо, давая нам время. — Так ты тут случайно? Мужчина даже не смотрит на меня, кривит губы в невеселой улыбке. — Нет. Я приехал на похороны, но по дороге у меня спустило колесо, и пришлось задержаться. — А как ты узнал, что Ярик… погиб? Я не знал, как связаться с его друзьями. — Мне сообщили мои старые знакомые, — уклончиво отвечает Егор, уверено управляя машиной одной рукой. Это завораживает. И перстень до сих пор на пальце тот самый, с изумрудом. — Я не был в городе год. Раньше заезжал к матери, а прошлой осенью она скончалась. — Мне жаль… — Рак, — просто отвечает он и переводит тему. — А ты? — Я… я поступил на бюджет, отучился, закончил и вот уже год работаю на фирме в юридическом отделе. Пока что только опыта набираюсь. Егор кивает, а спустя целую минуту молчания интересуется будто бы между прочим: — Та девушка твоя? — Ага. — Давно знакомы? — Полгода, — отвечаю коротко. Мне самому мои односложные ответы не нравятся, потому я задаю встречный вопрос: — Ну а ты? Не женат? Губы Егора растягиваются в совершенно ироничной улыбке, будто я спросил какую-то несусветную глупость. — Был женат, — выдыхает, на светофоре сворачивая в проулок, где и притаилось нужное нам кафе, — но не сошлись характерами… Помнишь, в компании «лунатиков» была такая девушка, Алиса? Я не могу сдержать искренней теплой улыбки. Черт, а я и забыл, что нас все в школе называли лунатиками, потому что мы постоянно в баре «Луна» зависали. — Алиса? Рыжая такая, крашенная? Она, кажется, всего пару раз с нами была. — Вот именно, — хмыкает он, — мы с ней не очень общались в школе, а потом сошлись. Но долго не продержались. Я прикусываю губу, чтобы скрыть улыбку. Негоже на поминках брата светиться как солнышко, вышедшее из-за тучки. Призрачный Ярик тут же берет меня под руку и шагает рядом. «Не придумывай, Мир! Будь собой. Я не хочу, чтобы ты грустил. Я бы хотел, чтобы вместо этой мерзкой похоронной кути на столе было шампанское, чтобы все танцевали! Это же, блять, последняя моя вечеринка. Ну и что, что я в гробу лежу, а не под лавкой бухой в говнище?..» Но на столе действительно кутя, самогонка и прочее, что было в меню этого заведения. Я кидаю быстрый взгляд на Егора. Он почему-то очень вписывается в антураж, что странно. Потому что и костюм у него дорогой, и туфли, и наручный часы явно не на Алиэкспресс заказывал, и стрижку делала не тетя Галя в парикмахерской «Вероника». Я знакомлю Егора со всеми, усаживаю рядом с Олесей и на долгие два часа погружаюсь в плач и причитания, которые не слушаю. Мать поглядывает на бутылку, но тетя Маша ей не наливает. Егор не пьет, он за рулем, Олеся крепкий алкоголь не переносит, и в итоге пропускаем по паре рюмочек мы с тетей Машей. Она-то баба крепкая, ей те две по пятьдесят ничего, а мне на голодный желудок становится дурно. — Съешь чего-нибудь, — просит Олеся, подкладывая мне в тарелку отбивную. Но кусок в горло не лезет. Я смотрю в стену напротив себя и вспоминаю «лунатиков». Я-то в действительности не хотел с ними пить, мне бы учиться, все же скоро экзамены, но Ярик ходил, и я таскался следом… «Живи быстро, умри молодым» — такой был дивиз. Вот Ярик и умер… молодым. «Ну-ну! Сопли распустил! Радоваться должен, что я подвинулся.» «Чему радоваться, идиот? Я б так и не приехал в этот город. Жил бы с Лесей, мы бы женились, может быть…» «И развелись через год! Не неси хуйню, сладкий. Ты такой же, как и я, только занудный душнила.» Оборачиваюсь, смотрю на призрачного Ярика, нависающего надо мной пугающей тенью, и мне хочется закричать ему в лицо, что он не прав, что он ошибается и вообще ему стоит заткнуться, потому что мертвые не разговаривают. Но я не настолько пьян. Потому отвечаю мысленно: «Мы с тобой, хоть и близнецы, но максимально разные. Не нужно равнять всех под себя. Особенно меня. Я не шлюха и не наркоман. И не педик.» «Ага, особенно ты был «не педиком» в десятом классе!» — ядовито выдыхает мне в лицо Ярик, наклоняясь ниже. — «Или тебе напомнить, как ты таскался за нашим Гестаповцем, смотрел на него влюбленными глазами и спрашивал меня, как тебе лучше его охмурить?» «Закрой рот!» «Да брось, Славик. Может, теперь, когда ты из себя хоть что-то представляешь, ты сможешь…» Он внезапно исчезает, будто дым рассеивается, и я наконец-то понимаю, что все это время Олеся крепко сжимала мое плечо и пыталась шепотом до меня докричаться, потому что я, как обернулся, так и завис, глядя в пустоту. Девушка замолкает, замолкаю и я. Замолкаю все за столом. Потому что двери в кафе открываются и заходят… «лунатики». А я думал, что уже и не вспомню их. Но нет, вспоминаю. Впереди всех идет Сильвестр — главный заводила и дебошир. Я понятия не имею, что с ним случилось после школы. Он был старше и из класса Егора. Кажется, в отличие от Егора, который уехал в столицу, Сильвестр пошел работать на стройку. За ним семенит Анька. И, хоть сейчас она явно в адеквате, по ее высушенному, прыщавому лицу я понимаю, что она наркоманка. Еще один кадр — Костян. Шестерка Сильвестра. Плотно бухает, что не удивительно с его-то наследственностью. Последними входят Гоша и Даша. Двоюродные брат и сестра, мои бывшие одноклассники. — Простите, мы опоздали, — произносит Сильвестр, подходит к моей матери и приносит свои «искренние соболезнования». Они, кажется неплохо знакомы, потому что маму совсем не удивляет присутствие всей гоп компании. Я даже не спрашиваю, где еще парочка придурков. Наверняка или в тюрьме, или в могиле. Костян пожимает руку снова закрывшемуся, снова спокойному Егору, садится рядом, тут же начиная засыпать вопросами. Меня будто никто не замечает, но вскоре я понимаю, что они намеренно меня игнорируют. Сильвестр, весь такой мощный, короткостриженый бык, будто даже вздрагивает, взглянув на меня, но все же кивает и жмет руку. Когда они все садятся за стол, и тетя Маша, радостная, что пришли собутыльники, разливает им по рюмке, я чувствую, как жмется к моему плечу Олеся. Сказать мне ей нечего, разве что пообещать, что это скоро закончится, и мы уедем домой. Но сегодняшний день надо пережить.

***

«Что ты делаешь?!» Пытаюсь перевернуться на другой бок, пытаюсь как-то проснуться, но не могу. Меня будто бы насильно держат, прижимают к кровати. Кто-то нависает сверху, чьи-то руки трогают живот. Сперва неуверенно, а потом все настойчивее и настойчивее. «Помогите!» Крик Ярика оглушает. Его голос звенит, в нем явно слышны слезы. «Нет, я не хочу! Не надо!» Дергаюсь уже почти панически, умоляю себя проснуться, но не могу. А потом мне снова перекрывают дыхание. Вернее, дыхание перекрывают ему. Я резко сажусь на постели, откидывая одеяло в сторону. Руки и ноги дрожат, мне хочется прямо сейчас, в это же мгновение рвануть куда-то, делать что-то. Потому что последний кусочек пазла встал на свое место. — Мир? Мир, что с тобой? — теплые ладони Олеси обхватывают мое лицо. В полумраке моей детской спальни я вижу очертания ее девичьего тела, я вижу длинные волосы, спадающие на плечи, и чувствую мягкую кожу ладоней, но все равно хочу отшатнуться. Потому что мне мерещится совсем иное. — Кошмар приснился, — отрывисто бросаю я и прикипаю к фигуре Ярика, стоящей у кровати. «Догнал?» — интересуется он, лукаво улыбаясь, поглядывая на меня из-под ресниц. «Да, только все равно до конца не понял. Мне нужен твой дневник! Где он?» «Там же, где и всегда.» «В столе нет.» Ярик пожимает плечами и садится на край кровати. Смотрит пристально на Олесю, которая, кажется пытается что-то у меня выпытать. «А она ничего так. Не будь я педиком, я бы ее…» — язвительно тянет брат. — Заткнись! — рычу я вслух и замечаю слезы в глазах Леси. — Я просто спросила, хочешь ли ты, чтобы я принесла тебе воды! — обижено вскрикивает она, пытается встать, чтобы, видимо, уйти, но я хватаю ее за запястья. — Прости! Прости, я это не тебе! Я это своим мыслям! Честное слово, Лесь, я не хотел! Когда спустя полчаса мы оба успокаиваемся, и она засыпает, я тупо пялюсь в потолок, не понимая, как вообще все это собрать в кучу. «Ты не покончил с собой,» — констатирую я, даже не глядя на воображаемого брата, застывшего сумрачной тенью в углу. «Нет, со мной покончили.» «Кто? Как мне найти их?» «Найти их?!» — он смеется почти истерически, а потом ядовито замечает: — «Ты даже мой дневник найти не в состоянии!» «Я не был дома шесть лет! Я забыл!» Оправдание слабое, признаю, и Ярик никак не комментирует. Молчит, дает мне возможность подумать. Ну, если в комнате нет, то, может быть, где-то на территории? Раньше у нас был домик на дереве, который еще отец строил. Мы любили в нем зависать, прятали там свои «сокровища» в старом дедовом дипломате, но потом мы выросли, доски сгнили и домик развалился. А дипломат?.. Осознание бьет по темечку. Я смотрю в угол, натыкаясь на довольный оскал призрачного брата, и осторожно, чтобы не шуметь, прокрадываюсь в коридор. А потом к лестнице и на чердак, который мать никогда не запирала. Стоило бы надеть хоть какую-то обувь и одеться, босиком, в одной футболке и штанах холодно, а еще на полу всякий мусор, щепки и паучьи трупы, но я не замечаю неудобств. Найти в куче хлама дипломат не сложно. Он там же, где мы его с братом оставили: в древнем шифоньере на верхней полке. — Блять, да! — торжествующе восклицаю я, обнаружив внутри блокноты, воняющие китайской типографией, которые Ярик исписывал своими мыслями. Меня не интересуют его детские каракули, потому я не трогаю старые дневники. Беру два последних и возвращаюсь в дом. Ноги грязные, но я не обращаю на это внимания. Мне навстречу тут же выскакивает мать в халате. — Славка! Ты! А я уже думала ментам звонить! Испугалась, что в дом через чердак залезли! А… что это у тебя? — Ничего, мам, иди спать, — прошу я и прохожу мимо на кухню. Там завариваю крепкий чай с лимоном, добавляю ложку меда и сажусь за стол. Ярик усаживается рядом со мной. — Ты же разрешаешь? — едва слышно интересуюсь, не спеша открывать секреты брата. «А что, это имеет теперь какое-то значение, разрешаю я или нет?» — улыбается Яр, любовно оглаживая пальцем корешок верхнего блокнота. — «Открывай уже! Самому интересно, что я там писал, когда был в восьмом классе!» — Наверняка о том, какой у тебя хуевый скучный брат! «Пф-ф, очень мне надо было о тебе писать! Много чести!» И я, улыбнувшись и сделав глоток чая, погружаюсь в чтение. Почерк у Ярика каллиграфический, легко читаемый, не то что у меня. Он всегда больше внимания уделял форме, а я смыслу. В начале важной информации не так и много. Пространственные размышления о будущем, много сплетен, которые он будто подружке передавал своему дневнику, много влюбленностей, которые постоянно то затухали, то вновь воспламенялись, но самая тяжелая, самая болезненная тема: тема его ориентации. «Я думал, ты принял себя тогда полностью.» «Себя невозможно принять полностью в таком юном возрасте. Конечно же, я страдал! Меня никто не обижал, все считали клоуном, но ко мне относились брезгливо. Будто я мог заразить их гомо-вирусом. Будто я был спидозным каким-то. И уж точно я не мог надеяться на взаимность!» Ярик сидит рядом, подперев голову кулаком. Все тот же семнадцатилетний мальчишка, которым я его помню. Я не могу асоциировать с ним тот бледный труп с впалыми щеками, который я видел вчера в гробу. Не могу поверить, что Ярика действительно больше нет. На глаза наворачиваются слезы, и я стираю их кулаком, а потом позорно дрожащим голосом спрашиваю: «Ты бы хотел быть гетеро?» «Иногда,» — признается он, — «у всех в то время уже начали появляться отношения, все начали потихоньку с кем-то встречаться, целоваться за гаражами, даже трахаться, а я…» Прикусывает губу, поднимая глаза к потолку, будто вспоминает, и выдыхает с улыбкой: «А я впервые поцеловался в семнадцать.» «А я в тринадцать!» — дурашливо показываю ему язык и вдруг резко возвращаюсь с небес на землю. Закрываю лицо руками, с силой тру глаза. Всё. Всё. Это клиника. У меня какой-то острый приступ шизофрении. Я вижу призрак брата. Я не просто с ним вслух разговариваю, я его дразню. Боже, блять, что происходит?! Мне хочется закрыть дневник, швырнуть его в Ярика, но, когда я открываю глаза, его уже нет. Обиделся?.. — Прости, — шепотом выдыхаю и возвращаюсь к чтению. Когда в записях начинает фигурировать Егор, мое сердце начинает биться чаще… «Мир по уши влюбился, вот это сюрприз! А я-то думал, он не такой пидорас, как я. Да еще и в кого? В нашего Гестапо! Я не хочу разочаровывать его, не хочу пугать, но Егора не зря так называют. Год назад он на заброшке до полусмерти избил своего одноклассника, но за что, никто толком не знает. Его не притянули к ответственности, потому что тот неудачник молчал как рыба. Видимо, ублюдок его здорово запугал.» Откидываюсь на спинку стула и делаю еще один глоток обжигающе горячего чая. Без брата одиноко на кухне, еще и часы эти ебаные тикают! «Я вообще не могу понять, что Мир в нем нашел. Он же мрачный тип! Такой пугающий, молчаливый, от таких жди неприятностей!» — Ты ошибся, — шепчу я, мягко улыбаясь. Егор оказался лучшим из «лунатиков». Он не спился, не сторчался, и, судя по машине и внешнему виду, он вполне успешный мужчина. Еще и на похороны приехал! Перестаю читать, прикрываю глаза, пытаясь вспомнить. Он мне нравился. Для меня это открытие стало шоком, потому что я никогда не смотрел на парней. Да и на девушек особо тоже не смотрел. У меня была одна единственная цель: вырваться из города. Мать тогда начала жестко пить, Ярик прибился к компании «лунатиков», а я усердно учился, потому что понимал: не поступлю на бюджет — никуда не поеду. Но и молодость упускать не хотелось. Мне нравился Егор, нравилось, что он был не похож на других. Он был всего на три года старше меня, но казался уже совсем взрослым дядькой. Я с лунатиками тусовался только чтобы к нему поближе быть. Брат, конечно же, знал о моей помешательстве, потому и брал меня с собой. Он знал, а потом… потом, поначалу будто бы в шутку, а затем и вполне серьезно, начал флиртовать с Гестапо. Ходил с ним на перекуры, уединялся для разговоров, шутил, глазки строил. Ярик для всех в той компании был педиковатым клоуном. Пацаны не прочь были посадить его себе на коленки и будто бы в шутку полапать упругую задницу. Гейские шуточки, не более. Наверное. Пытаюсь отогнать от себя мысли и снова вчитываюсь в записи брата. «Я подумал вдруг, что хотел бы иметь хоть каплю мужской агрессии. Чтобы не бояться сказать «ты че пес, пойдем, сука, выйдем». И не бояться бить. И не бояться получить в морду. Но у меня внутри нет стержня. Я слабый и трусливый, я не могу даже толком разозлиться. Мне хренового от того, что я не могу себя защитить, и обидно от того, что меня некому защитить. А еще я бы хотел забить на принципы, стать тем сладким пидарком, коим и являюсь, но тогда они просто растащат меня на воротник. Этим шакалам только покажи слабину!» Крепко сжимаю челюсти, так что зубы неприятно скрипят. Ярик явно родился не в том теле. Возможно, ему было бы комфортнее быть девчонкой, но… Окидываю взглядом кухню, пытаясь обнаружить призрачного Яра, но его нигде нет. Но ведь он лишь плод моего воображения, так почему я не могу просто представить, что он рядом? Не могу. Потому снова перевожу взгляд на дневник в своих руках. «Я не переживаю за Мира. Знаю, что он справиться. Его помешательство на Гестапо не носит сексуальный характер. Скорее он хочет быть на него похожим. Ищет мужскую фигуру в своем окружении, потому что наш отец умер слишком рано. Я иногда задумываюсь, а какими мы были бы, будь он жив? Я плохо помню папу. Он мне запомнился добрым и умным. Я любил с ним собирать конструктор. Мне его порой так не хватает.» — Мне тоже… — шепчу, перелистывая страницу. После записи про отца, датированной семнадцатым апреля, он не возвращается к дневнику почти два месяца. И вот лето. Одиннадцатый класс заканчивается. Я хорошо помню то лето. Егор тогда еще не уехал в столицу, но и не поступал никуда. Промышлял каким-то мелким криминалом. Ничего никто о нем не знал, но поговаривали, что он гоняет контрабанду. Я усиленно готовился к вступительным экзаменам, Ярик бухал, как в последний раз, мы ссорились без конца. Все это отражается в его записях, где он злиться на меня, называя тупым бараном, который сам нихуя не добился, а его, бедного и несчастного, оскорбляет. Но так и было. Я стал очень высокомерным засранцем, злился на Ярика за то, что он забрал все внимание Гестапо. Он действительно будто на зло мне к нему клинья подбивал. А что думал на этот счет Егор я не знал… Из города я уехал в начале августа. Третье августа — последний день, когда я видел Яра живым. Мы тогда стояли на вокзале. Я, брат и мать. Уже немного пьяная. Ярик смотрел на меня огромными глазами и молчал. Он ни слова сказать не мог, а я не хотел. В нечетком отражении пыльного затемненного стекла вокзального ларька с беляшами я вдруг поймал наше отражение и понял, насколько сильно мы отличаемся. Я так стремился уехать поскорее, что даже не обнял его на прощание. На глаза снова наворачиваются слезы. Они душат, рвутся истерикой, и я закрываю рот ладонью, вспоминая его глаза. Широко распахнутые, покрасневшие, как я сейчас понимаю, от рыданий глаза. Гордость не позволяла Ярику признаться, что он не хочет, чтобы я уезжал, а я… а я… Почему я был так жесток? Не могу найти ответ. Я злился на него. Мне было обидно и больно, что он, зная о моих чувствах к Егору, так себя с ним ведет. И я считал его слабаком и дураком, потому что он жил одним днем и начал губить свое будущее. Я страшно ревновал, ведь он предпочел мне «лунатиков». И все-таки, какой же я уебок, что не обнял его тогда на вокзале! — Ярик, прости, брат, — шепчу в пустоту и снова опускаю взгляд в дневник. Записей за август нет. И за сентябрь тоже пусто. В октябре он снова возвращается к дневнику, и первая же запись бросает меня в дрожь. «Это случилось! Я и не думал, что все это так ужасно. Грязно, омерзительно и больно. Я был наивным дурачком, когда думал, что в ебле в жопу есть что-то романтичное и сказочное. Единственное сказочное здесь я — сказочный дебил! И ведь знал, что анальный секс не должен быть спонтанным, что нужна подготовка, чистка, растяжка и смазка. Но я был так пьян и взбудоражен, что забыл обо всем! А теперь мне херово. Я не могу сидеть и мне трудно ходить. Мне стыдно посмотреть ему в глаза, стыдно выйти на улицу, будто все будут тыкать в меня пальцами и кричать: «смотрите, дырявый ковыляет!» Я хочу утопиться. Нужно чем-то задницу смазать, но у нас дома нет ничего, а в аптеку идти стремно. Что я им скажу? Господи, я больше никогда не буду этим заниматься! Никогда!» Криво улыбаюсь. Судя по всему, «никогда» оказалось пустым звуком. Следующая запись прямое этому подтверждение. «В этот раз я был готов. В ебле в жопу до сих пор не вижу ничего романтичного, но в этом есть свой шарм. Будто я делаю что-то запретное, что-то особенное, чего не делает никто другой. Мне было интересно, смогу ли я почувствовать что-то приятное. Ведь у меня есть простата и, чисто теоретически, я способен получить физическое удовольствие от анального секса. Вопрос, что девушки в этом находят. Аня сказала, что, если член у парня небольшой, то это неплохо. Мне не повезло, потому что у моего первого был большой член. Но в этот раз все было действительно лучше. У Глеба меньше среднего, и, если его это смущает, то меня только радует. Мы уже дрочили друг другу раньше, потому я знал его размер. Я взял с собой еще смазку и презики. Не хотелось бы подцепить что-то. Хер знает, с кем он спал до меня. Хотя и я-то первый раз трахался без презерватива. Сначала мне не нравилось, но я терпел. Просто сжал зубами подушку и пытался расслабиться. Глеб был осторожен, за что ему большое спасибо. Он входил медленно, постепенно, и мне даже понравилось это ощущение, когда дырка растягивается под его размер. Чувствую себя мазохистом! Смазки понадобилось много! О-очень много! Мы использовали почти весь тюбик, зато скольжение было просто прекрасное. Он втрахивал меня в кровать, а я кричал, не сдерживаясь. Это и больно, и сладко, и так приятно! Вот бы нам на физике о силе трения рассказывали на конкретных примерах…) Сегодня жопа у меня болит совсем немного, и мне почему-то нравится это чувство. Будто напоминание о случившемся. Я кайфанул, он тоже. P.S.: хочу ему отсосать…» Всё. Понеслась пизда по кочкам! Ярик открыл для себя мир гомосексуальной любви. До самого нового года в каждой своей записи он откровенничал о сексе с разными парнями. Он так подробно рассказывал, что в какой-то момент я и сам начал возбуждаться, напрочь забыв, что читаю истории своего родного брата! Потому я делаю перерыв, завариваю себе еще одну чашку чая, готовлю бутерброд и наконец-то иду надеть носки и кофту, потому что на кухне прохладно. И возвращаюсь к чтению. В январе он вновь занимается сексом с тем, первым парнем. Я это понимаю, хотя имен он не называет. «В этот раз его член не показался мне настолько огромным. Средний. Не длинный, не короткий, не толстый и не тонкий. Обычный. Но как он им орудует! Я увидел небо в алмазах! Казалось, я близок к оргазму без рук. Мне не хватило совсем чуть-чуть! Он трахал меня в разных позах, крутил, переворачивал, и, пусть иногда мне было больно, я просил сменить позу или добавить смазки, он меня затыкал подушкой, сжимал талию и продолжал долбить. А еще я ему отсосал. Уж это я делать умею! Но неприятно то, что он мне ответную услугу предоставлять отказался. Козел.» В марте брат впервые пробует что-то крепче травы. Рассказывает, как занимался сексом под экстази и как ему это понравилось. В июле он признается, что впервые отсосал за дозу. Не потому что его ломало или не хватало денег. А просто так. «По приколу». В августе находит работу в магазине. Он пишет, что начал встречаться с каким-то Олегом и что бросает наркотики. Почти год все его записи очень короткие и однотипные. Говорит о матери, которая спивается, о своем парне, который младше и не стремится афишировать отношения, обо мне… Пишет, что следит за мной в соцсетях. Ему грустно, он пытается злиться, но не может. Заворачивает злость на себя и ударяется в самобичевания. За следующий год записей совсем немного, не больше десяти. Ярик явно в подавленном состоянии. С Олегом не клеится, денег едва хватает на еду, смысла в жизни он не видит. Я бездумно пролистываю дневник и влипаю взглядом в последние строчки на одной из страничек: «Хочу сдохнуть» Он расстается с Олегом, бросает работу и снова начинает тусить с «лунатиками». Снова наркотики, только теперь, как я понимаю, все они достаются ему через постель. Он обзывает себя шлюхой и пидорасом, говорит, что гнить ему в аду, и что такие мрази как он не заслуживают даже смерти. Он садится на иглу. Мое сердце сжимается от боли, когда я читаю это: «Ничего приятнее я никогда не испытывал. Это будто ты попал в рай и паришь в облаках. Никаких мыслей, никаких ощущений, только вселенское счастье.» Он забрасывает дневник на долгие полтора года. Ни единой записи, до тех пор пока: «Я чист уже три дня». Выдыхаю и закрываю дневник. На очереди второй, но я боюсь к нему прикасаться. До гибели Ярика полгода. Блокнот едва ли тронут. Перевожу взгляд на окно. Небо начинает светлеть перед рассветом, и мне хорошо видна припаркованная черная иномарка. На капоте кто-то сидит, курит, и не трудно догадаться, кто именно. Накидываю куртку, сую ноги в кроссовки и выхожу на крыльцо. — Дай и мне сигарету, — прошу я, останавливаясь рядом с Егором. Он молча протягивает мне пачку. Вытягиваю одну, изучая взглядом его лицо. Под глазами темные круги, на щеках щетина, да и одет он так же, как и утром. Не трудно догадаться, что спал в машине. — Почему в гостиницу не поехал? — Не хотел, — хрипло отвечает, выдыхая дым в небо. — Все равно не смог бы уснуть. А ты чего не спишь? — Приснился… — прочищаю горло, давая себе время на правильную формулировку мысли, и поясняю: — Приснился Яр. Он мне каждую ночь теперь снится. — Мне тоже, — кивает Егор, нервно затягиваясь. — Мне так пиздецки жаль. Удивленно приподнимаю бровь, и он поясняет: — Что он сорвался. Это ведь я уговорил его завязать. «Ага» — раздается в моей голове голос брата, и тут же он, призрачный, появляется рядом. Запрыгивает на капот, усаживаясь рядом с мужчиной, кладет голову ему на плечо. — Ты?.. — Год назад, когда приезжал мать хоронить, я его встретил. У него была ломка. Он сидел под забором школы и просил денег. Я никогда не видел его в таком состоянии. Сперва даже не узнал. «О да!» — поддакивает Ярик почти самодовольно. — Я подошел к нему. Он говорил такие гадкие вещи. Нес какую-то чепуху. «Меня кумарило!» — оправдывается Яр. — Он выглядел просто ужасно. Весь в обносках, босой и с огромным синяком на пол лица. «Но это не помешало ему меня выебать!» — Что?! — восклицаю я, роняя сигарету. Егор смотрит удивленно, не понимая моей внезапной реакции, а я пытаюсь взять эмоции под контроль. Спокойно. Яр не мог на самом деле мне это сообщить. Я это додумал. Это только моя фантазия и не более… — Я убедил его обратиться к наркологу, завязать, — спокойно продолжает Егор, — и он завязал. На это ушло много времени. Он то бросал, то снова срывался. И вот он был полгода чист, а теперь… теперь что? Почему он сделал это? Ведь жизнь только начиналась. Ведь и мать ваша тоже завязала. Вместе с ним завязала, понимаешь?! Егор повышает голос, срывается, и закрывает лицо ладонями, с силой трет, пытаясь прийти в себя. И я вижу. Вижу, что все это неспроста. И не вина Ярика, что тогда, в школе, они с Гестапо сблизились. Егора никогда не интересовал я, его интересовал мой брат. Егор искал встреч, искал возможности, а Ярик, не в силах бороться со своей природой, тянулся к нему. Только они оба были неуверенными мальчишками, вот и все. Один скрывал свои страхи агрессией, второй — клоунадой. — Я обещал ему приехать в декабре, — горько выдыхает мужчина, с тоской глядя вдаль. — Когда закончится бракоразводный процесс. Я обещал, что заберу его, если он продержится и не сорвется. Но он сорвался раньше. «Не правда!» — обижено дует губы Ярик, продолжая все так же сидеть на капоте, прижимаясь к его плечу. — «Я сдержал обещание! Скажи ему! Скажи, Мир!» — Он сдержал обещание, — послушно передаю я, наблюдая, как по бледной щеке моего призрачного брата течет слеза.

***

Я возвращаюсь на кухню спустя полчаса и натыкаюсь взглядом на мать. Она сидит за столом, перед ней раскрытый дневник и бутылка. Она гипнотизирует стену, но меня замечает и произносит: — Я не пила. — Я вижу. С поминок утащила? — Это было не трудно. Присаживаюсь рядом, беру в руки дневник и читаю первые строчки: «Мне страшно. Все это перестает быть просто шуткой…» — Я не выдержу, — произносит мать, прикрывая веки. Бесконечно усталая, бесконечно старая. — Ты уедешь, и я потеряю смысл жизни. «Они приходят ко мне домой…» — Ярик меня вытянул. Он пришел ко мне однажды и сказал, что бросает наркотики. И что я должна бросить пить. Мы бросили вместе. Это было так трудно. «Они сводят меня с ума. Они не слушают меня!..» — Зачем он так поступил с нами? — горько бормочет мать, закрывая лицо руками и глухо всхлипывая. — Господи, сыночек, зачем ты так со мной? «Мам, не плачь!» — Яр возникает рядом. Он напуган, он мечется по кухне и не знает, за что схватиться. — «Мир, успокой ее! Мир, пожалуйста, скажи, что я не бросал ее! Я этого не делал!» «Я не могу давать ей пустых обещаний. У меня нет доказательств!» «А мои руки? Раны на запястье? Кабельная стяжка очень сильно резала кожу, должны были остаться следы!» «Яр… ты уже в могиле.» Но мать плачет навзрыд, и я действительно должен сделать хоть что-нибудь. Наливаю стакан воды и ставлю перед ней, а потом обнимаю за плечи. — Яр тебя не бросал, — уверенно произношу, не отрывая взгляда от лица брата. В его глазах отчаяние, губы дрожат. Он нервно заламывает пальцы и ждет. — Он бы не хотел, чтобы ты вернулась к прежней жизни. Давай… Решение приходит моментально. — Давай мы продадим дом и купим квартиру в городе? Она слабо улыбается, пьет воду маленькими глотками, и кивает, обещая подумать. Я провожу ее до спальни, а сам возвращаюсь к блокноту. «Каждый день я проклинаю себя за то, что однажды попробовал наркотики. Вся моя жизнь пошла под откос. Но у меня есть шанс! И этот шанс имеет имя. Он заберет меня с собой. Совсем скоро он вернется…» Прикусываю кулак, пытаясь сдержать слезы. От боли сердце колотится как сумасшедшее. Я сжимаю кулаки и читаю: «Егор настаивает на том, чтобы я помирился с братом. Я сделаю это обязательно. Но сперва я хотел бы стать достойным его. Пока что я еще напоминаю помойную крысу. Самому гадко в зеркало смотреть. Но я смогу, я выберусь!» Почти все записи вплоть до последней в подобном ключе. Они оптимистичные, наполненные надеждой на будущее, хотя в них постоянно проскальзывают оскорбления в свой же адрес. Ярик будто сражается с собой. Он не может решить, заслуживает ли хорошей жизни. Часто он пишет, как ему хреново, как он хочет уколоться. Хотя бы один единственный раз. Крохотная доза, чтобы попустило. И каждый раз в следующей записи он хвалит себя, что сдержался. А в последней записи… Она была сделана за день до его смерти. Мне страшно читать, я оттягиваю момент как могу. Выливаю содержимое бутылки в раковину, потом просто дышу, считаю до десяти… «Там нет ничего особенного.» Ярик, видимо, замечает мои колебания. «Это твои последние мысли. Из тех, что мы можем прочесть. Конечно же, мне страшно.» «Ничего нового я там тебе не сообщу.» «Уверен?» На последней странице всего три предложения: «Завтра день рождения Ани. Я не хочу идти, потому что знаю, что они опять будут предлагать поделиться или начнут отпускать сальные шуточки. Но я уверен, что смогу удержаться от соблазна.» — Значит, день рождения Ани… — бормочу я, закрывая блокнот. — Надо бы с Аней поговорить…

***

— Ты можешь остановиться и объяснить, в чем дело? — Егор тисками сжимает мое запястье, и я действительно замираю. Выдыхаю, кусаю губы и наконец-то сообщаю: — Он не просто повесился. Он повесился сразу после дня рождения Ани. Я хочу поговорить с ней, может быть, узнать, что стало причиной. — Их вроде бы допрашивали… — неуверенно произносит Егор, доставая пачку сигарет и прикуривая. Делает затяжку, думает о чем-то, а потом вдруг застывает, будто статуя. Я вижу, как стремительно бледнеет его лицо, а в глазах загорается понимание. — Вот же ж блять! И как я раньше не понял! Кто… кто следователь по делу? Хмурюсь, но произношу: — Петров, кажется. Сигарета Егора ломается пополам, осыпается табаком и искрами на асфальт. — Ну конечно же! Как я мог забыть? Мир, я просто придурок! Петров — родной дядя Сильвестра, который стал его опекуном, когда у того родители погибли! — Что?.. Картинка складывается… хуевая. — Аня! Нам нужна Аня! — рычит Егор, запрыгивая за руль своей тачки. — Садись! Я знаю, где она. В его голосе столько бешенства, столько решимости, что я на мгновение даже начинаю жалеть о том, что рассказал. Но, вспомнив, что Егор — чертов Гестапо, успокаиваюсь и сажусь рядом. Утром Олеся уехала домой. Я должен был ехать с ней, но решил остаться еще на несколько дней. Она отнеслась спокойно, только взяла с меня обещание не наделать глупостей. Конечно же, я ей пообещал, а вот теперь не уверен, сдержу ли слово. Мы подъезжаем к ларьку, где работает Анька, через пару минут. Она как раз вышла на перекур и приветливо машет рукой, когда видит нас. Однако выражение ее лица резко меняется, когда она замечает, что нам совсем не весело. — Надо поговорить, — угрожающим тоном произносит Егор. — Что случилось? — нервно интересуется она, щелчком отправляя окурок в урну. — Мы хотим знать, что случилось на твоем дне рождения. Ты одна из последних видела Яра живым. Она переминается с ноги на ногу, переводит взгляд с одного на другого и тянет очень неуверенно: — Да ничего не было… зависали в «Луне». Потом Ярик ушел. — Один ушел? — Д-да… «Врет!» — шипит мне на ухо брат, и я киваю. — Врешь. — Да честно! — восклицает девушка, пряча руки в карманы. — Ну, мы развлекались. Ему, конечно же, не предлагали. Он всегда отказывался. А потом он ушел. И все! — И куда же он пошел? — иронично вскидывает бровь Егор. — В лес? Вешаться? — Да не знаю я! Чего вы ко мне прицепились? Вон у Рэмбо спрашивайте! Или у Костяна… — Что еще за Рэмбо? — непонимающе хмурюсь я, а Егор поясняет: — Сильвестр. Типа актер Сильвестр Сталлоне играл Рэмбо в одноименном фильме. Так его начали называть, когда ты уехал. Потому что он раскачался и отрастил патлы. Он гипнотизирует взглядом девчонку, будто пытается понять, врет они или нет, но я знаю, что врет. Я чувствую это. Она знает намного больше. — Он ушел с Сильвестром? — прямо спрашиваю я. Анька молчит. Только на глаза ее наворачиваются слезы. И я решаю додавить, повысив голос: — Мой брат ушел с ним?! — Да! — выкрикивает Аня, закрывая лицо руками. И уже тише, прижавшись спиной к стене: — Да… да, он ушел с ними. Они увели его. — Что они с ним сделали?! — Я не знаю! — Ты знаешь! — рычу, грубо хватая за плечи и встряхивая. — Ты знаешь! Но она только головой мотает, рыдает и ничего не говорит. Егор мягко отстраняет меня и почти ласково убирает ее руки от лица, заставляя взглянуть на себя. Она заливается слезами, всхлипывает и с надеждой смотрит на мужчину, будто просит его помочь ей. Но Гестапо непоколебим. — Ты ведь принимала в этом участие. Расскажи мне, что ты сделала, и обещаю, мы уйдем. — Я… я не… — Что? Что ты «не»? — Я не хотела, — шепчет она и утирает потекший нос рукавом. — Я не думала, что все так обернется. Они сказали, что это будет шутка. Розыгрыш. Ну я и… — Что? Что ты сделала, Аня? У меня подкашиваются ноги, и я будто чувствую, как Ярик прижимается к моему боку, помогая стоять ровно. «Держись. Разгадка близка. Ты же хочешь узнать всю правду?» — Что ты сделала?.. — Рэмбо сказал, что будет очень забавно соврать, будто бы ты приехал и ждешь его! — И он поверил? — Конечно поверил! Он как подорвался! Бросил все, даже рюкзак забыл! Пацаны, ну Рэмбо и Костян, сказали, что проводят его на автовокзал. А путь можна срезать через лес. — Дальше! Что было дальше?! — Я не знала, что все так обернется, что они сделают это! — воет Аня, глядя мне в глаза. — Они говорили, что с тех пор, как Ярик завязал, на одну давалку стало меньше. Они хотели снова подсадить его на иглу, чтобы… «Бах!» Егор не выдерживает. Он впечатывает кулак в стену возле ее головы, и девчонка взвизгивает и медленно сползает на пол, обеими руками закрывая рот. Я опускаюсь вместе с ней на корточки, ожидая продолжения. Оттягиваю ее руки от лица, и она начинает оправдываться: — Они попросили меня только сказать, что ты приехал, Мир. Только и всего! Ну я и сказала! А потом осталась в «Луне». Я не виновата, Слав! Я не виновата! — И что сделали они?! — Рэмбо рассказал мне все вчера, после поминок. Они… они хотели его трахнуть как обычно. Посмеяться и трахнуть. Но он сопротивлялся. И тогда они ему вкололи что-то, чтобы стал покладистым. Они и сами были вмазаны, обкурены и пьяны. Они… потом они его повесили. Рывком поднимаюсь на ноги и отворачиваюсь. Меня душат слезы. Меня буквально от этих ебаных слез выворачивает! Егор уже идет к машине, видимо, намерен разобраться со всем своими силами. Я не хочу его останавливать. Тягаться с Сильвестром и Костяном не смогу. Что мне им противопоставить?.. Пусть Егор разбирается. Ярик был для него тоже не последним человеком. А я… — Мир! — зовет меня Аня, и я резко оборачиваюсь. Она вытирает мокрые щеки рукой и медленно поднимается, придерживаясь за стену. Костлявая, страшная, как смерть, и гнилая. Падаль. — Мир, мне же Ярик так деньги и не отдал. За тату. — Что? — мертвым голосом переспрашиваю я, засовывая руки в карманы. Слышу, как машина Егора, взревев, уносится прочь, но оно и отлично. Мне нужно прогуляться. — Какое тату? — Ну, я же татухи била. У меня и машинка есть. Вот Ярик и набил себе. Рассказал, что хочет, я ему эскиз нарисовала, перевела и набила. А он мне пообещал, что деньги потом отдаст, как зарплата будет, но не отдал. Может… ну, ты?.. — Какое тату, Аня?! — ору, не сдержавшись, и сжимаю кулаки. Мне хочется ей врезать. Прямо в ее скуластую рожу с впавшими глазами! — Эмбрионов! — кричит она в ответ, а мне становится дурно. Я понимаю, что она имеет в виду. Достаю кошелек, отсчитываю несколько купюр и кидаю их ей в лицо. Сука. Ебаная сука…

***

— Твоя мать должна заявить о своем желании эксгумировать тело, — произносит Егор, протягивая мне простенький рюкзак. Я замечаю на его костяшках кровь, но не комментирую. Забираю рюкзак, без лишних объяснений понимая, что он принадлежит Ярику. Точно, Анька же сказала, что он сорвался и даже вещи забыл. Видимо, кто-то прихватил с собой… — Мой адвокат уже в дороге. Нужно только официальное заявление. Дело снова откроют, будет дорасследование. Думаю, с процедурой ты, как юрист, знаком. После извлечения гроба необходимо опознание. Его похоронили только вчера, я понимаю, что это очень непросто… Тупо киваю на каждое его слово. Не знаю, даст ли разрешение мать, но, может, если я ей объясню… — Я помогу тебе уговорить ее, — правильно понимает мое замешательство Егор. — Она дома? Пойдем, поговорим прямо сейчас. Надо делать все очень оперативно, потому что потребуется время на получение разрешений во всех инстанциях. Это финишная прямая, Мир. Мы знаем правду, а это уже очень много. «Я даже не знаю, что сказать,» — произносит Ярик. Он стоит рядом, смотрит сияющими глазами на Егора, и мне понятно его восхищение. — «Скажи ему, что он молодец. Что я очень благодарен ему.» «А мне?! Это я догадался!» — обижено отвечаю ему и все же вслух произношу: — Спасибо. Яр бы хотел этого. Егор только кивает. «И тебе спасибо. Ты же знаешь, что я никогда тебя не брошу и буду о тебе заботиться даже будучи на небесах? Ты же знаешь, что мы связаны так тесно, потому что в какой-то момент времени были единым целым? Ты же знаешь, что я всегда буду тебя любить, братик?» «И я буду тебя любить. Прости, что не приехал раньше.» «Ты не знал. Но я тебя прощаю.»

***

Его кожа синяя. Не просто бледная, не синюшная, а синяя, как у ебаного смурфика. Особенно в районе шеи, где все нахер стерто веревкой. Его вскрывали — он зашит кое-как грубыми нитками. Это тактично прикрыли простыней, но я все равно вижу края и… Мать не выдержала. Опознав его для протокола, ушла, рыдая, в коридор. А я остался. Мне дали всего пять минут. — Он сам сделал себе инъекцию? Мой голос звенит и отбивается от кафельных стен. Патологоанатом, на удивление приятная молодая женщина, смотрит сочувствующе и отвечает спокойным голосом: — На сгибах локтей и в паховой области шрамы от инъекций, но им не менее полугода. Один единственный свежий есть. На правой руке. А он, как я понимаю, был правшой. Потому я склоняюсь к мысли, что он сделал инъекцию не сам. — Что ему вкололи? — Метадон, — произносит и почти ласково подтягивает простынку повыше, до плеча. Я не в состоянии смотреть ему в лицо. Мне так больно, так… — Следователь сказал, он занимался проституцией? — На мой взгляд это поспешный вывод, если не было приводов в полицию и доказательств. Я лишь сказала, что раньше у него, очевидно, был регулярный анальный секс. И в ночь смерти тоже. Проникновение было грубое, но с использованием презервативов. Блять. Значит, если уебки позаботились о презиках, не настолько они были вмазаны. Они все продумали… — А… следы борьбы? — Сложно сказать, — отзывается женщина, указывая на руку Ярика, покрытую синяками. — Тут старые гематомы есть, а есть новые. Под ногтями не найдено следов эпителия или еще чего-то, что бы указывало на насильственную смерть. Но кожа на запястье стерта, будто ему руки связали… — …кабельной стяжкой, — заканчиваю я за нее. Мы молчим какое-то время. Я рассматриваю его аккуратные ногти, подстриженные, покрытые бесцветным лаком, вспоминая, как дразнил его за излишнюю тягу ко всем этим процедурам. «Я был красивым?» Призрак Ярика кладет руки мне на плечи, и я вздрагиваю. Я не знаю, был ли он красивым, я не могу смотреть ему в лицо… «А ты посмотри.» Зажмуриваюсь, пытаясь наскрести смелости, и наконец-то медленно поднимаю взгляд выше. Он всегда являлся мне таким, каким я его запомнил, семнадцатилетним мальчишкой, и, даже увидев его тело в гробу во время похорон, я не мог поверить, что это мой брат. Однако вот он лежит передо мной. Синюшный, окоченевший, совсем чужой. Волосы длинные, почти каре, выбеленные на концах, лицо… пугающее. В нем трудно различить наши общие черты. Нос острый, глаза впали, рот плотно закрыт. Говорят, мертвецам сшивают губы, чтобы рот не открывался. Маска смерти. — Не я проводила вскрытие и писала то заключение, — сообщает женщина, разрушая тишину. — Но, как я поняла, патологоанатом по какой-то причине решил утаить явный факт насильственной смерти. Это ужасно, и я рада, что вы приняли столь непростое решение. Не я буду проводить судмедэкспертизу, но я надеюсь, на этот раз человек попадется компетентный. — Да, — хрипло отзываюсь, не в силах отвести взгляд от лица. Я буду выглядеть так же, когда умру? Или, я надеюсь, лет на пятьдесят старше? — У него есть татуировка, думаю, посвящённая вам. Она очень свежая, пару недель всего… Тонкие пальцы тянут вниз край простыни, и я вижу на его левой груди черные контуры: два эмбриона будто бы в полости матки, оплетённые пуповиной. На глаза наворачиваются слезы, и я торопливо ухожу в коридор, чтобы не позориться. Меня душит истерика, хотя я обещал себе, что больше не буду реветь как сука. Но… он меня ждал. Он меня, блять, ждал! А я дотянул до края! Я, уебок такой, дотянул до края! «Эй!» — Ярик обнимает меня за плечи — «ну, чего сопли распустил? Уже всё. Ты все сделал правильно. Ну, не плачь! Лучше скажи, я был красивым?» Всхлипываю, утираю слезы ладонью и хмыкаю себе под нос: — Пидор. Даже сейчас о внешности своей думаешь! А брат тихо смеется. Его смех, похожий на перезвон колокольчиков, медленно затихает, а образ рассыпается на песчинки. Я хочу протянуть руку, чтобы задержать его, я хочу попросить его остаться со мной, даже в какой-то момент хочу уйти вместе с ним, но он растворяется в воздухе, оставаясь в моей памяти яркой искрой.