Кукольный дом

      Песни и пляски, горит костёр.       Он сидит вдалеке, наблюдая как молодые девушки и юноши в красивых красных сарафанах и рубахах, да с венками на голове, сплетаются в весёлых задорных танцах, как водят они хороводы вокруг костра, что, кажется, лишь гореть ярче начинает, точно питается их задорным смехом и живостью тел. Они громоко поют старинные баллады своим странным старорусским говором, держатся крепко за руки и поблескивают в темноте глазами, словно сияя фонариками.       Дилан хмыкает, безразлично отводя взгляд на густую мрачную чащу леса. От леса веяло холодом, одиночеством, а что главное тишиной. Он бы сейчас не прочь оказаться где-нибудь подальше, но не в этом кругу незнакомых людей, которые не могут терпеть его. Ему уже осточертело ловить их косые, насмешливые взгляды и шепот за спиной:       "Чужак"—так кличали его все. И это раздражало ещё больше.       Песни и пляски, треск костра.       Юноши и девушки обмениваются венками, ласково мило улыбаются друг другу и тошнотворно нежно прикасаются к чужим рукам. Девицы краснеют, нарочито смущённо отдергивают руки от чужих. Юноши же улыбаются широко, счастливо, но всё так же неловко заводят руки за спины, не сводя глаз с выбранной. От каждого их жеста сквозило такой фальшью и приторностью, что в животе у Дилана свернулся узел из тошноты. Какая же мерзость.       И причиной этого чувства было не то, что с ним венком так никто не обменялся, ни в том, что вместо венка ему даровали какое-то гнездо из сухих ветвей и такую же надменную улыбку. Ему плевать на это было. Плевать на все насмешки и чужую неприязнь. По сути он и не желал приходить сюда, если бы не обеспокоенная бабушка, слишком волнующаяся, что у её внука нет друзей. —Ну-ну, золотце, ты должен провести это лето хорошо, наконец отдохнуть, набраться сил. Приехал ко мне каким тощим и бледным, почти смерть!—так говорила она, ласково смотря своими прозрачными серыми глазами, напоминающими мутные стекла       Бабушку Дилан уважал и любил. Да и как иначе, после смерти матери она осталась одним единственным его родным человеком. Отдушиной и самым ярким лучиком, который помог пережить ему трагедию.       А потому, он готов был потерпеть этих ублюдков, только бы её не расстраивать.       Песни, пляски, костёр...       Он уже не смотрит на других, вертит в руках свой страшненький неказистый венок, который он так и не надел на голову и думает о том, что сейчас бы оказаться если не в городе, где у тебя есть интернет и всякие новые приблуды... А ещё напоминание о маме, что витает в воздухе пылью и призраком-отпечатком на её же вещах, которые у него рука не поднялась выбрасывать.       Он не прочь оказаться сейчас дома у бабушки, где нибудь возле печки, которая полюбилась ему. Слишком уютно возле неё было сидеть, она грела бока, точно обнимала ласковыми руками. Особенно хорошо было забираться на верх на лежанку, ютиться там, складываясь в три погибели, потому что места мало, а ты хоть и тощий, но уже давно не ребёнок, да слушать, как бабушка копошится на кухне, напевая песни на старом языке, уже не пестрящем новым диалектом, а старым таким, что слова сложно разобрать. Но у Дилана всё равно интуитивно получается понять о чем речь. Может быть потому что матушка в детстве частенько пела ему вот такие вот странные колыбельные.       Но он здесь, в холодном лесу, далеко от костра, греет замёрзшие руки и матерится в голове на всех этих чертей, что в наглую перекрыли ему пусть к теплу. Видите ли не для чужаков костёр разжигали. Видите ли Бог огня не любит чужие души. Ишь какие...       Ублюдки одним словом.       Песни и пляски....       И Дилан не выдерживает, осторожно поднимается с пня, разминая затекшие конечности. Глядит прямо на серебристую сияющую Луну, такую же одинокую и несчастную, но всё ещё гордую. Этой Луне не нужны ни звезды, потому что небо её мрачно и темно, ей не нужно ничего чтобы сиять.       Дилан себя с луной не может сравнить, да и с солнцем тоже. Слишком блеклый для этих таинственных и прекрасных светил. А вот с к грозовым облаком, вполне. Пасмурное небо мало кто любит.       Он хмыкает в очередной раз, засовывая руки в карманы широких лёгких брюк, и не оглядываясь уходить прочь по знакомой освещённой небольшими фонариками тропинке.       Песни...       Но Дилана это не волнует.       Он бредёт по мрачному лесу и звуки с каждым его шагом отдаляются, теряются в зарослях и высокой траве, улетучиваются вверх, к самому небу, а может быть и просто застывают на той самой полянке, так же как застыло время в этой деревушке, невидимой ни на одной карте. Ведь бабушка недаром говорила, что время здесь иное, никогда не меняющееся, Потому-то люди, облачённые в традиционные наряды, на него и смотрят как на невесть кого. Потому что в тяжёлой чёрной одежде чаще ходит, так ещё с какими-то чёрными штуками на голове.       Он прекрасно знает, что бабушка увидев его и его венок, будет расстроенна. Что в её добрых глазах проскользнет печаль, такая колючая и ноющая, что Дилан ощутит её на себе. Хотя бабушка теперь всегда на него так смотрит, особенно после случившегося. —Золотце ты моё, а если я помру ,старая, как же ты будешь совсем один-одинешинек,—порой причитала она тихо, думая,что он не слышит её слов.       Но Дилан всегда всё слышал. Лишь делал вид, что слишком увлечён какой-то старой потрепанное книгой, разжиганием дров, наблюдением за тем как ворона прыгает на их лужайке или просто прослушиванием музыки, а на деле просто прижимал наушники ближе к ушам и слушал лишь тишину, потому что плеер с телефоном давно уже сели, а розеток здесь не было. Может он и не прочь по обычаю заткнуть уши громким металическим звуком, этот звук местные наверняка бы обозвали криком сатаны, не иначе. И тогда его не просто прозвали бы чужаком, а кем-то ещё хуже. Тем же отродьем дьявола. Но эта мысль его всегда веселила. Так и хотелось видеть страх на их гнустных лицах.       И вот теперь всё случается точно так же как он и предполагал, бабушка увидев его без венка, который он благополучно оставил в лесу, горестно вздохнула. —Чего они, ироды, тебя не принимают, деточка, такого хорошего мальчика. Совсем позабывали, что время в других местах другое, течёт иначе, —да тянется к нему своей шершавой рукой, пахнущей травами и жаром печи. Дилан лишь легко улыбается, прижимаясь щекой к подставленной ладони, смотрит в туманные глаза, пронизанные теплом.... Таким же теплом, которым на него смотрела матушка. Она так же как бабушка любила прижиматься рукой к его щеке, ласково оглаживая скулу, она любила трепать его по волосам, по утрам целовать в лоб, а вечерами касаться кончиками пальцев носа, желая доброй ночи.       Она так же как и бабушка ласково улыбалась и лицо её светилось такой же любовью и счастьем. —Ты самое дорогое, что у меня есть на всём целом свете, —и если раньше к этим словам он с лёгкостью относился с презрением, то теперь скучал. Слишком сильно и слишком горестно.       Теперь он не прочь был бы услышать и глупые прозвища: золотце ,василек, маленький принц. Тогда всё это казалось странным, по детски глупым, таким несуразно карикатурным, точно из Дилана делали ребенка, а не взрослого человека, уже давно поступившего в колледж и работающего.       Каким же идиотом он был.       А потому слыша: —Ну же, золотце, пойдём с тобой выпьем чаю, я как раз испекла твой любимый брусничный пирог. Ах, видел бы наш Синеглазик этот пирог, точно бы запросил кусочек, — и сердце вновь болезненно сжимается.

****

      Глаза у него синие, на солнце отливающие фиолетовым. И наверное ещё и по-этому его местные невзлюбили, ибо глаза странные, как они выражались, проклятого рода. А ведь такие же глаза были и у его почившей матушки. Лишь более яркие, искристые какой-то потусторонней силой, напоминающие блеск самоцветов. Но в городе глаза ее проклятыми называли лишь пожилые бабушки, по обычаю сидящие на лавочках и обсуждающих всех подряд. —Ты глаза-то её видела, Иванна, точно не человеческие, проклятая что ли. Ой не к добру это, не к добру.       На это Дилан лишь глаза закатывал, да и что взять со стариков. Уже как небось маразм стукнул, вот и говорят о ерунде.       А вот в детстве, в детстве после таких слов он в драку был готов полезть, только бы защитить честь мамы, отстоять её как доблестный рыцарь. И даже пугающие бабки-ежки, сидящие на лавочках ему не были страшны. —Не ведьма моя мама, сами вы ведьмы! —скалился он на них.       Мама в таких случаях лишь головой качала, мягко трепала его по макушке, и улыбалась своей доброй, ласковой улыбкой. —Ну чего же ты , солнышко. Не обижай пожилых. Они старенькие уже. —Это не значит, что если старенькие, то могут говорит обо всём о чем захотят!       А потом... Когда случилось несчастье. Когда его матушка заболела страшной болезнью, эти самые старушки... Лишь смотрели на него, выглядывали своими невидящими глазами, на деле же они были видящие и слышащие всё, что им нужно было, его худую сгорбившуюся спину. Но молчали, лишь переглядывались между собой.       Дилан помнил это ужасное время, помнил как таскался по всем врачам с мамой, только бы вылечили эту её неизлечимую болезнь. Только бы лучше ей стало, чтоб не страдала она так сильно. И даже, кажется, получилось. Потому что после химии маме стало лучше, а после долгих изнурительных процедур и кучи уколов её бледное лицо порозовело, а стеклянные глаза заблестели. Она больше не напоминала того страшного уродливого трупа, а напоминала здоровую себя, такую же солнечную, с поблескивающими фиолетовыми глазами и веснушками , горящими звёздочками на лице.       Но счатье это длилось не долго. Потому что в один день всё рухнуло. В один прекрасный день... Как ему казалось изначально, его мама скончалась.       Поверить в это было сложно, ещё сложнее жить дальше.       Жить сложно было и сейчас, вдалеке от дома, но уже легче. Потому что здесь у него была бабушка. Теперь единственный родной человек. Ему более никто не нужен был.       Никто...       Дилан вздрагивает и тут же выныривает из мыслей, ощущая как что-то мягкое и тёплое коснулось его бока. Он вздыхает, опуская взгляд ниже, прямо на обеспокоенно мурчащего каштанового кота, что сидел рядом на ступеньках их домика и тёрся мордочкой о его коленку, да ещё смотрел так пристально своими удивительно яркими и человечными голубыми глазами, порой казалось ему, что эти глаза понимали всё, даже то, чего Дилан сам не говорил.       Нда, этот кот появился не так давно. Вышел из опушки леса, бросился прямо ему под ноги, когда Дилан воду из колодца таскал, заставляя его уронить всё на себя и землю, да ещё знатно проматериться. А после зачастил. Появлялся под вечер или ожидал их с бабушкой у дома рано утром, тут же лез ластиться явно выпрашивая еды. И никто ведь не мог ему отказать, ни добрая бабушка, ни Дилан питающий слабость к котам. Ну что сказать, кошатник он. Всегда мечтал завести питомца, если бы не мамина аллергия на кошек.       Иной раз этот прохвост притаскивал в зубах цветы, ложил им на порог и тут же уходил. Но ладно цветы, иногда притаскивал трупы крыс, да кроликов. А однажды и вовсе приволок небольшую тушку кабана. ... И как только унёс его. Дилан тогда как увидел эту картину сперва даже не поверил своим глазам, пока этот большой дикий кот не бросил тушу перед его ногами.       Но что самое замечательное по мнению Дилана—то что гладить этого прохвоста было приятно, шерсть гладкая, мягкая даже, почти ухоженная если бы не листья и цветы всё время торчащие где попало. —Ну что, Синеглазик, —кот тут же встрепенулся, мурлыкнул и пролез ему под руки, сворачиваясь колачиком на коленках и ласковов обвивая хвостом его руку. Дилан же как и обычно удивлённо вскидывал брови, кот хоть и большой, но был удивительно лёгким, —вот знаешь же когда прийти.       И Дилан осторожно поглаживает чужую тушку, слушая ещё более громкое мурчание, да смотрит на лес туманом покрытый далёкий, да близ лежащий одновременно. Даром, что они с бабушкой на отшибе самом жили. Его это никогда не волновало, напротив, рад был меньше с соседями встречаться. С людьми этими ненавистными ему, почти призренными. Не нужны ему эти взгляды косые, ни голоса тихие, злые. Успел наслушаться за свою жизнь. Одних вот глаз хватило, что бы все бабки не только в их подъезде, но и в остальных, ведьминым отродьем его называли. А ему просто не повезло с глазами.... Как и матушке.       Позади дверь отворяетя, медленно скрипит пропуская на порог бабушку.       Она оглядывает его тёплым взглядом, качает почему-то головой. —Коты чувствуют всё, —только говорит она. —пойдём, золотце, обедать пора.       Кот тут же шевелит ушами, быстро вскакивает с чужих колен, громко мяукая и хлопая его лапой по ноге.       Дилан лишь плечами жмёт, поднимаясь с насиженного места и заходит в дом. Кот же остаётся на месте, с прищуром смотрит... Как делал всегда. —Ну чего стоишь, идём. Тебе тоже небось рыбы перепадёт,—ворчливо говорит Дилан придерживая дверь для кота.       И только после этого кот заходит внутрь, довольно сверкая глазами и уже по привычки запрыгивая на стол, туда же где обычно ставили для него тарелку.       Вот тебе и кот, умный до безобразия, временами невыносимый в своей бестактности, а когда надо само воспитания. Ишь, в дом не заходит пока не пригласят. А как по утрам шуметь у него под окном, громко выть и скрести когтями о стекло—то пожалуйста. Лишь бы только его в самую рань на улицу вытащить и к речке привести. Зачем только, вопрос хороший. И ведь к речке приведёт, лапой по воде стукнет, посмотрит на него хитрющими глазами, да пойдёт обратно, только для того что бы,выведя его из леса, исчезнуть средь деревьев. —Какого чёрта, паршивец! Нечего меня по утрам выгуливать, не собака я тебе!       Но что не говори, коты всегда его привлекали. Простить им он мог бы не только ободранные обои, но и такое варварское отношение к нему и к его драгоценному сну. Да и тем более, Синеглазик был ласковым, понимающим котом. Котом который мог залечить его раны.

***

      Лада красивая девушка. У неё стройная фигура, которой идёт всякий сарафан, у нее пухлые улыбчивые губы и озорные зелёные глаза, а что самое привлекательное— пышные тяжелые косы, которыми не каждая дивица может похвастаться. А Лада может.       Лада может похвастаться своим добрым нравом, все ещё задорным смехом и нежностью сравнимой с нежностью матери. Ибо эта девушка эталон благих помыслов. За эту девушку готовы биться на смерть, только бы защитить её честь. Ведь она почти как принцесса. Принцесса, которой стоит только ресницами пышными золотистыми похлопать, улыбнуться коротко , да махнуть нежно рукой.       Но на скромный взгляд Дилана Лада — сучка, которых не было даже у него на курсе. Даже со школы он таких сук не помнит, чего уж говорить.       Потому что этой дряной дивице стоит только полушопотом произнести слово, что бы ее орава собак-охранников набросились на любого.       А если прибавить это к его клейму чужака, то выходит... Забавная картина. К сожалению, эта картина, совершенно точно, не в пользу Дилана.       Но он тоже не лыком шит, не терпит косой взгляд или грубое слово, а уж тем более когда на него руками своими жилистыми махают. Да и недаром же на курсе все его токсиком зовут, а потому прозвище это он оправдывает сполна. Бьёт на отмаш, да скалится ядовито, зло своими синими глазами сверкая. И ладно, в большинстве своём приходит домой он побитый с окровавленной губой, со сбитыми костяшками и новым лиловым синяком.       Иногда же вот в такие моменты рядом находился кот. И он тут же вскакиваел на лапы, шипеть змеёй начинал и бросаеться на обидчиков, стоит им ещё ближе подойти , да рукой махнуть... Но бывали и такие моменты, как эти, когда Синеглазик угрюмо смотрел на него, бодал головой в раненную коленку и фыркал недовольно. —Ты же знаешь, если меня не трогают в драку я не лезу, —только и говорил Дилан, точно оправдываясь. Да наверное так и было, ибо кот этот всегда смотрел так сердито и порицающе, что оправдаться имело смысл.       Но сегодня их неприязнь стала апогеем всего, чего ему пришлось пережить. Сегодня эти мерзкие люди, так ненавидящие его с первого взгляда волокли его по земле, связанного и беспомощного. Эти чертовы люди смотрели на него с высока, их глаза горели огнём, но на лицах не было привычных улыбок. Лишь бледная тень ужаса и волнения, точно случится должно было что-то непоправимое.       Дилан же рычит, пытается вырваться из пут, пнуть ублюдков как можно больнее. —Чужак, если бы не ты. Нечисть не вышла бы за защитный круг, не потянулась к нам, —говорит кто-то из них, испуганно озираясь по сторонам и вздрагивая, словно видя кого-то среди деревьев.       Да пусть бы и видели, Дилану было на это плевать. Ему бы сейчас вырваться из пут, надавать им по гнустным рожам и вернуться домой к бабушке, которая наверняка уже начала переживать. А доводить своего последнего родного человека не хотелось. Бабушку хотелось защитить от всех напастей, осчастливить её и самому излечиться от гнёта траура и тоски. Потому что его дорогая бабушка была светлым человеком, не заслуживающим потерять ещё и внука. —Руки, бляди, убрали, —хрипит он, пиная одного из увальней.       Но тот молчит, поджимает губы в тонкую линию, но тащить его не перестаёт.       Он извивается дальше, орёт во всю глотку, только бы кто его услышал, помог. Но на его крики никто не отвечал, лишь лес становился гуще, лишь небо становилось мрачнее, темнее, превращаясь в совсем грязное. Он лишь слышал, как голос его разносился по этому проклятому лесу эхом и то как шумел ветер вокруг. Но более ничего.       В какой-то момент его прикладывают головой о ближайшее дерево.       В какой-то момент зрение его туманится, размывается, превращаясь в чёрное неказистое пятно.       В какой-то момент он лишь может услышать как завывает яростно ветер.              И более ничего.       Всё становится мертвенно чёрным.

***

      Громкие, хриплые песни.       Извивающиеся люди в странном диком танце.       И костёр, полыхающий с новой силой, пляшущий, казалось бы, перед самым его лицом, прыгающий и поедающий его кожу. Сжигающий её.       Дилан тут же встрепенулся, широко распахнув глаза, в ужасе... Даже не понимая происходящего, больше ощущая как жар костра лижет его кожу ступней, но ещё каким-то чудом не достигающий и не бегущий по всей одежде чтобы сжечь дотла. Но чует его сердце, что это ненадолго.       Боль растекается по телу, по его душе, но больше от ужаса происходящего.       Он смотрит на пустые напряжённые лица людей... Их больше чем было до. Эти люди пляшут хороводом вокруг него и костра, некоторые сидят на пнях и плетут красивые пышные венки... Красные венки, точно кровью окропленные. Этот цвет кажется ему до ужаса символично-тревожным. Потому что красный —цвет крови, ненависти, страсти и смерти. Красный—цвет нового начала и конца.       Но Дилан не желает видеть этот,черт возьми, красный цвет! Терпеть никогда его не мог...       Он пытается пошевелиться, уйти дальше от огня, кричать. Сделать хоть что-нибудь, но руки его туго связаны, во рту кляп, а костёр разгорается сильнее, и уже из почти лучинки, превращается совсем в кострище, медленно, но верно поглощающее дрова и ветви под его ногами, подползающий всё ближе и ближе.       И ужас сковывает его тело вновь. Не желал он погибнуть в этом чертовом костре, не желал он оставлять свою родную бабушку одну, и даровать этим мерзким странным людям, верующих в богов свою бесценную пусть и давно гнилую душу. Не желал он подыхать в пожаре... Так мучительно и страшно.       А ведь недаром говорят, что смерть от огня страшнее. Недаром при пожарах люди в окна бросаются, только бы не испытывать этой адской боли. Но Дилану бростаться некуда, он-то и может, что беспокойно, яростно дёргаться, мычать в дряную тряпку и смотреть на смазанные лица вокруг.       Песни, пляски и треск костра...       Кажется, он всё это уже видел. Но стать частью всей этой вакханалии ему никогда не хотелось. Не хотелось ни этих венков, что ему бросают под ноги, не хотелось даже мельком видеть чернеющие цветы и ощущать жгучие слезы обиды и страха на своих щеках. А что главное не хотелось ощущать это ужасающее чувства бессилия и понимания—смерть близка. —Ты, нерадивый, послужишь успокоением для богов, —кричит кто-то яростно с ужасом махая какой-то палкой.       Дилан бы выполюнул кучу проклятий из рта, яда если угодно. Обматерил бы всех этих тварей, если бы мог.       Но всё происходит в мгновение.       Огонь нарастает.       Лес пугающе затихает.       А после он видит сотни белесых глаз, сверкающих то тут то там.       Последнее, что он слышит —истошный крик.       Последнее о чем он думает, что костёр, вот-вот вспыхнувший с новой силой, поглотивший его самого.... Потухает, точно просто спичку затушили. И лес сияет сотнями маленьких светлячков, прежде чем всё вновь меркнет.