Четыре наследника Тёмного Лорда

Грейнджер перелистнула страницу и задумчиво прислонила карандаш к губам. Закинула ноги на подлокотник широкого кресла и устроилась поудобнее, вчитываясь в рукопись «Корни и ветви анимагии». Её мысли прыгали внутри черепа как солнечные зайчики по стенам в облачный день. Недолгий штиль умиротворения сменялся бурей самобичевания, а затем перерастал в цунами гнева, оседая ядовитой пеной на костях. Её бесило всё и одновременно ничего. Она невозмутимо ровно дышала, пока сердце долбилось о стенки лёгких, словно напрашиваясь в гости. По коже танцевало эфемерное чувство стыда, а мышцы застыли камнем. Всё в полном порядке, но всё равно хуёво. — Пф-ф-ф… — глубокий выдох отразился от стеллажей библиотеки и, отрекошетив, впитался в череп. Она уже научилась находиться с Теодором в одном помещении и даже смогла подавить в себе желание выдавить ему глаза, когда он на неё смотрит. Однако хватало её смирения не больше чем на полчаса. Злость застилала глаза, и Грейнджер просто покидала общую комнату. Ей регулярно требовалось проветриваться и снимать скопившийся стресс лёгкой пробежкой в сотню миль. Хотя этого было недостаточно. Окрепшее тело требовало большей нагрузки, а бушующие мысли — свободы, вынуждая Гермиону включить в ежедневное расписание трёхчасовую тренировку. Иногда ведьме казалось, что от количества магии в теле её кожа вот-вот начёт лопаться, однако этого не происходило. Лишь клеймо на спине горело чуть больше, чем обычно. Оно уже начало зарубцовываться и в каком-то смысле выглядело даже лаконично и не так мерзко, как Гермиона представляла себе изначально. Второе «Я» ощущалось, но не точечно, как говорил Нотт, а везде. Зверь был в каждой клетке, меж пучков мышц и извилин мозга. И хотя рациональная сторона периодически рычала, пуская вибрации по всему телу, Грейнджер не чувствовала её отдельной от себя. Значит, из Адама вышел бы очень неплохой учитель. Люди не всегда делают то, что требуется, уступая дорогу чувствам. Они говорят не то, что думают, и знают, как быть циничной сукой, но старательно забивают это правилами, моральными нормами и устоями. И можно сколь угодно быть пацифистом, но инстинкт самозащиты завопит, если к виску приставят пистолет. У кого-то громче, у кого-то тише, однако открещиваться от него полностью — глупо. Внутренний зверь всегда стремится выжить с минимальными потерями. Всегда заботится о себе и знает грань, которая не ведома сентиментальному сознанию. Животное внутри понимает, сколько боли и ужаса способно вынести, и приложит все силы, чтобы предотвратить непоправимое. И это нужно знать. Чем короче дистанция между тобой и зверем, тем лучше понимание себя. Рефлексы становятся интуитивными, а не хаотичными. Как у маленького замёрзшего волчонка, который чихнул и сменил шкурку на более короткую, зато с согревающей прослойкой жира. Без мыслей. Просто потому что не противился. — Если ты продолжишь так интенсивно втягивать карандаш губами, — многозначительно протянул Леонард, взяв книгу с полки, — у меня не получится полностью игнорировать своё воображение. — Навряд ли это можно будет заметить, не залезая в твою голову, — иронично проговорила ведьма, опустив кончик карандаша на страницу. — Поведение практически не изменится. — На данном этапе тебе не требуется моё внимание, — констатировал легилемент, просматривая содержание китайского трактата по медицине. — Оно скорее будет досаждать. — Тогда зачем ты это сказал? — Потому что напоминание о собственной привлекательности из уст мужчины не вредило ещё ни одной женщине. Гермиона поджала губы, стараясь выдохнуть как можно тише. Сто восемнадцать дней без секса. Возможно, во время гражданской войны этот срок показался бы ей смешным, но после совместной жизни с Теодором её взгляд на интимную часть жизни изменился. В Пето физический голод заглушался бесконечными тренировками, перетекающими в другие тренировки, а сейчас потребность скручивала низ живота спазмами по десять раз в сутки. А потому в редкие часы без нервозности Грейнджер ловила себя на том, что отвратительно жить под одной крышей с двумя мужчинами, внешность которых сильно выше среднего. Несмотря на неукоснительное соблюдение правил приличия Леонардом, его рубашки никак не могли скрыть ширину плеч и гармоничное сложение. А Нотт со своей блядской привычкой шляться по дому в одних штанах вымораживал до зубного скрежета. Ведьма даже поймала себя на том, что невольно нарисовала в голове сравнительную таблицу и уже заполнила её больше, чем на половину. Гросс был выше и более массивным, а Теодор более грациозным и аккуратным. Легилимент обладал красивыми руками, а анимаг ахуенной жопой. Леонард смотрел спокойно и холодно, а глаза Нотта пылали огнём. И со стороны логики было проще сесть на два члена сразу, чем выбрать кого-то одного, но мораль по-прежнему никто не отменял. «Нет-нет-нет, — прикусив губу, подумала Гермиона. — Неужели я и сутки не могу прожить без дурных фантазий?» Ответ был очевиден. Вместе с возросшими физическими возможностями усилились и желания. После утренней мастурбации предстоящий день не казался таким уж напряжённым, но хватало этого ненадолго, и уже к вечеру хотелось кого-нибудь покусать. — Тебе рассказали теорию запахов? — заложив пальцами страницу, Леонард прикрыл книгу. — Да, — буркнула ведьма и перечитала строчку в пятый раз, будучи совершенно не в силах разобрать написанное. — Мужские особи оставляют запахи… отмечая территорию. — А женские? — словно невзначай поинтересовался он. — Э-м-м… — уклончиво протянула Грейнджер. — Это работает только у анимагов? — Конечно, — мягко кивнул Гросс. — Пока другие ковены осваивали магические контракты, руны или новые техники, анимаги полностью вложились в развитие физических навыков, максимально перенимая преимущества из животного мира, — на его губах появилась многозначительная улыбка. — Поначалу контролировать это бывает очень сложно. Грейнджер почувствовала, как загорелись кончики ушей. Только этого не хватало. Неужели от неё исходит такой сильный запах «неудовлетворённости»? И почему ко всем новым механизмам организма не прилагается инструкция с пультом? — Тебя что-то смущает? — подняв на него тяжёлый взгляд, бросила Грейнджер. — Ни капли, — размеренно ответил Гросс. — Я нахожу вечернее время суток особо подходящим для музицирования. «Твою мать… Вчера и правда было так громко?» — Прекрасно, — ощутив очередной всплеск напряжения в области таза, выдохнула Грейнджер и сжала бёдра сильнее. — Да, звучит восхитительно. По телу разбежались мелкие мурашки, и Гермиона опустила глаза на страницу, пытаясь унять своё будущее желание. Она знала, что Леонард продолжает за ней наблюдать. Его взгляд скользил по женским оголённым коленям и поднимался выше, туда, где безразмерная футболка собиралась складками на бёдрах. Ведьма прикрыла глаза и с облегчением услышала пару негромких шагов. Не поворачивая головы, она видела, что Гросс вернулся к полкам с книгами. Он слегка поморщился и наклонился влево, изучая мелкие буквы на корешках. Его пальцы скользнули вдоль верхнего обреза, вытягивая краешек фолианта с полки, и Гермиона прокляла тот день, когда люди изобрели трусы. Абсолютно бесполезная хрень. А теперь ещё и мокрая. — Подавлять эмоции на столь раннем сроке — очень плохая идея, — констатировал Леонард, заглядывая в содержание, и на мгновение замолчал, нахмурившись от прочитанного. — Это может грозить неприятными последствиями. Грейнджер промолчала, стиснув челюсти сильнее. Если он сейчас предложит реализацию, то она взвоет, назовёт его козлом и сядет сверху. Не особо правильно, зато честно. — Я до сих пор не знаю, как правильно смотреть на картины Джексона Поллока, но не стал бы отрицать, что каждая из них — огромный сумбур чувств творца, — он мягко кивнул и растянулся в улыбке. — Приятного чтения. Полноценно вдохнуть Грейнджер смогла, лишь когда он покинул библиотеку. Ей не было стыдно. Все переживают тактильную жажду, и она с этим как-нибудь справится. Необходимо только привести разум в порядок и хотя бы попытаться выстроить минимальный диалог с Теодором, ведь им обоим это сейчас необходимо. Они оба страдали от едкой смердящей недосказанности и не могли двигаться дальше. Однако Гермиона боялась, что разговор закончится раньше, чем кто-то из них успеет сказать хотя бы что-то. Она боялась своей злости, ведь не могла себе объяснить, из-за чего её так сильно раздражает каждый его вздох, и не хотела делать ему больно… Или хотела? Чёрт его знает. «Мастерская…» — осознание снизошло так резко, что ведьма замерла, уставившись между строк. На цокольном этаже, как и прежде, располагалась творческая комната Теодора, которой он уже практически не пользовался. Незадолго до последнего громкого скандала, эльфы под чётким руководством Филиса освежили там ремонт и закупили новые более безопасные материалы, чтобы Нотт поменьше марался токсичными красками. Ведьма вполне могла воспользоваться всем инвентарем, чтобы выплеснуть свои скопившиеся эмоции. Захлопнув книгу, Гермиона легко соскользнула с кресла и юркнула на лестницу вместе с фолиантом. Она спустилась с третьего этажа, решив по дороге заскочить в комнату, чтобы сменить футболку на менее маркую. Ей стали нравиться безразмерные однотонные вещи, которые можно было легко преобразовывать и при этом держать тело максимально раскованным. Да и собственная нагота уже смущала её куда меньше, поэтому лишнее пространство между кожей и тканью казалось привычным. Оставив книгу на прикроватной тумбочке, ведьма выскочила из комнаты, на ходу заплетая волосы в небрежный пучок. Новый план времяпрепровождения виделся ей приятным и по-детски игривым. Ей хотелось взять самый большой холст и развозюкать краски прямо руками. Ей уже виделось необходимым использовать все оттенки зелёного и золотого. Она больше предпочла бы тот, что уходит в медный, нежели в жёлтый, но лучше сначала взглянуть на палитру. Настроение чуть приподнялось, и, спрыгнув с последней ступеньки, Гермиона распахнула дверь, мгновенно растеряв весь свой запал. Картины. Очень много картин в синих и грязно-голубых оттенках. Рваные, перечёркнутые, растоптанные, облитые чёрной краской. Десятки автопортретов страдающего творца с разодранной шеей. Сделав пару нерешительных шагов среди творческого беспорядка, она огляделась. Неловкие грубые мазки отдавали безнадежностью и унынием. Наткнувшись на сломанные кисти, плавающие под ногами в луже мутно-серой краски, Грейнджер остановилась и поджала губы. Дверь сбоку хлопнула, и оттуда вышел полуобнажённый Теодор, раздражённо стирая с синеватых рук капли воды полотенцем: — Филис, твои съедобные гипоаллергенные краски ни хрена не отмыва-ют-ся… — он застыл на месте и замолчал. Пауза затянулась, и Гермиона ляпнула первое, что пришло в голову: — Привет. — Привет. В опустевшей голове не нашлось ни одной связной мысли. Ей даже не хотелось сбежать, но и бездействие было губительным. По пальцам словно прошёл ток, и ведьма испуганно обхватила предплечья. Ей казалось, что печать на лопатке сейчас прожжёт кости, но она не могла сдвинуться с места, подозрительно наблюдая за своим собеседником. На зарубцованном торсе остались следы голубой краски, а на груди — пара клякс чёрной. Непослушные кудри небрежно торчали во все стороны, а под скулой остался лазурный мазок от пальцев. — Я сейчас позову кого-нибудь из домовиков, — тихо выдавил анимаг, сильнее сжав махровую материю в руках. — Они наведут здесь порядок. Вместо злости или раздражения разум выдавал несвязный шум, за которым было невозможно разобрать собственные эмоции. Грейнджер изучала его так, будто видела впервые и не могла вспомнить ни одного события, связанного с ним, в прошлом. Воспоминания точно были где-то в закромах памяти, но они свалились в тяжёлую неподъёмную кучу и не доходили до воображения. — Если ты не против, то я пойду, — Теодор сделал пару небольших шагов в сторону двери. — Стой. В ушах появился звон от собственного голоса, и Нотт вздрогнул. Ведьма прищурилась и подошла ближе. Отвращение? Нет, что-то другое. Может, ей хотелось вырвать у него кусок плоти? Вроде тоже нет. Она смотрела на него как дикарка, впервые встретившая цивилизованного человека. В ней клубились сомнения в его реальности и собственной адекватности. А Нотт продолжал стоять неподвижно и ожидал своей участи. Бесшумно обойдя его сбоку, Гермиона протянула пальцы к смуглой коже на мужской спине и невесомо огладила подушечками линию позвоночника. Теодор громко выдохнул, и ведьма отдёрнула руку. Однако прежде чем она успела сделать шаг назад, анимаг перехватил её кисть, и его губы задрожали: — Продолжай… Пожалуйста, — он нехотя отпустил девичье запястье, — если хочешь… В виски ударил неутолимый голод, и Грейнджер перестала осознавать происходящее вокруг. Она с силой притянула Нотта к себе и жадно впилась в его губы. Животное желание затопило нутро от макушки до пят, ведьма просто дала ему волю. Ей нужно было трогать, чувствовать и слышать Теодора прямо сейчас. И он явно не планировал противиться. Мужские руки скользнули по девичьим бёдрам вниз, прижимая хрупкое тело сильнее, и Гермиона зарылась пальцами в густые спутанные завитки, захлёбываясь в вязком настойчивом поцелуе. Нотт чуть приподнял её, и ведьма, не задумываясь, обвила ногами его талию. От теплоты крепкого тела её жажда разгоралась лишь сильнее, вынуждая грубо сдавливать кожу под пальцами. Под ягодицами появилось ощущение шершавого дерева, а лопатки упёрлись в холодную стену. Грейнджер громко выдохнула через рот и услышала, как со стола грохнулась банка краски. Ей было совершенно безразлично, где и как удовлетворять свою похоть. Одна секунда промедления могла всё испортить и сжечь оставшийся мир до тла. — Я так соскучился… Ведьма прервала мужские откровения новым небрежным поцелуем, скользнув ладонями вниз по торсу. Она бы не вынесла, если бы вновь начала думать. Ей нужно было чувствовать жесткие непрерывные толчки между бёдер и тяжёлое дыхание, опаляющее шею, а не разбирать нормы морали на молекулы. Вляпавшись ладонью в краску, Гермиона проигнорировала вязкую жидкость и оставила на лопатке Теодора массивное бирюзовое пятно. Она старалась притянуть его ещё ближе, оставляя на мужской спине красные огненные полосы. От мокрых непрерывных движений губ кружилась голова, а желание закипало, переливаясь через край. Влажные дорожки и бордовые пятна растянулись по девичьей шее, растекаясь жаром под кожей. Сильнее. Ей нужно было ощущать пульсацию внутри. Запустив руку под резинку штанов Нотта, ведьма нетерпеливо провела пальцами по всей длине члена и сдавила его у основания. Анимаг несдержанно простонал ей в плечо и сжал талию под футболкой сильнее. Он дёрнул её бёдра на себя, стаскивая бельё, и опустился на колени. Грейнджер ощутила приятную дрожь, когда он закинул её ноги себе на плечи, приподнимая носом край ткани, скрывающей лоно. Мозг подал пару протестующих сигналов, однако, вопреки вялому визгу разума, ведьма стянула с себя последний элемент одежды. Взгляд её партнёра вспыхнул, а Гермиона лишь скучающе поджала губы, надавив на его затылок. Если уж он сам опустился вниз, то медлить глупо. Она подалась вперёд, проехавшись влажной кожей по его языку. «Кайф…» — откинув голову назад, ведьма огладила свободной рукой своё тело, обхватывая грудь. Она прикрыла глаза и протяжно выдохнула, когда кончик мужского языка заскользил меж малых половых губ. Приятное давление перекатывалось от входа во влагалище к клитору и обратно. Грейнджер машинально двинула бёдрами и ощутила, как пачкает лицо Нотта смазкой. Сладковато-солёный запах собственного возбуждения донёсся до обоняния, и она закусила нижнюю губу, с лёгким шипением выдохнув сквозь зубы. Теодор отстранился и жадно вдохнул, встретившись с Грейнджер глазами. На его подбородке и щеках блестели переливы прозрачной жидкости, что показалось волшебнице весьма привлекательным. Она оттянула его голову за волосы назад и, склонившись ближе, провела языком по его приоткрытым губам. На рецепторах осела невесомая сладость, а уголки губ приподнялись вверх. Толкнув анимага, ведьма вынудила его опереться локтями на заляпанный пол и опустилась сверху на его бёдра. Член, упёршийся во влажную промежность, дёрнулся, и она качнула тазом, оставляя на нём мокрую дорожку из смазки. Нотт подался вперёд, но Грейнджер оттолкнула его снова, пригвоздив мужское тело к холодному мрамору. Уперевшись ладонью в пол чуть левее его головы, она скользнула ладонью от его груди к шее и сдавила горло, медленно насаживаясь на горячую плоть. Её ноги задрожали, и наружу вырвался вязкий протяжный стон. Внизу живота словно разлетелись бабочки, унося с собой пару капель напряжения, скопившегося свинцом в клетках. Но ей нужно было ещё. Организм был слишком сильно отравлен нервозностью и агрессией, чтобы пары фрикций хватило для его интоксикации. Приподняв бёдра, Гермиона опускалась на твёрдую плоть снова и снова, расцепив пальцы на шее Нотта лишь в поисках более удобной опоры. Он сбивчиво глотал воздух, содрогаясь под девичьим станом, но ей было наплевать. У него нет выбора. Она будет продолжать, пока не избавится от ревущего в венах возбуждения и застилающая разум пелена не падёт с её глаз окончательно.