Дерево в окне

Костюмированные вечеринки не для меня. В моём представлении любой, даже самый дурацкий, костюм должен нести некое сообщение о том, кто его нацепил. И истолковать это сообщение можно по-разному. А я бы не хотел, чтобы меня толковали. Никак. — Главное, не наряжайся животным и не бегай на четвереньках, — посоветовал Сёмка, когда я поделился с ним своими мыслями. — Иначе сообщишь, что ты – квадробер. — Ха-ха, — мрачно ответил я. На улице лило, мне предстоял промежуточный зачёт, и настроение было хуже некуда. — Хотя я не против водить тебя на поводке, — Сёмка обернулся от клетки, дно которой тщательно чистил поюзаной зубной щёткой. – Но это уже какое-то БДСМ. — Нет уж, спасибо, — я закатил глаза. — Пжалста, — Сёмка снова заскрёб щёткой. Я уткнулся в учебник, но похоже разучился учить – одно предложение усваивалось целую вечность. Раздражало, что я отупел и что одногруппников учёба совершенно не парит. Все готовились к Хэллоуину, обсуждали, где и с кем оторваться, в кого нарядиться и что выпить. Один я ходил хмурый и мечтал сдать идиотский зачёт. Пересдачи, конечно, никто не отменял, но тут стоял вопрос принципа. Много нервов и душевных сил я растратил на промо, пройду или нет, узнаю нескоро, и надо как-то жить дальше, чтобы не скатиться в состояние тоски и апатии. Я не хотел возобновлять терапию и принимать антидепрессанты, но уже мог вполне здраво оценить своё состояние и понимал, что балансирую на грани. Сëмка, естественно, заметил, что я туплю и буксую. Он отбросил щëтку, сделал мне ловкую подсечку и повалил на кровать. Я вяло сопротивлялся, но недолго. В конце концов, приятнее потрахаться, чем часами пялиться на одну и ту же страницу. По пути домой я опять читал учебник, и то ли резко поумнел, то ли Сёмка выработал во мне новые нейроны, но информация укладывалась в голове, как детали тетриса, когда на кнопки жмёт опытный игрок. *** Я курил, прятался от дождя под козырьком на крыльце универа и звонил Сёмке. Он не брал. Дверь за моей спиной периодически открывалась и закрывалась. Меня просили то зажигалку, то сигарету, а то спрашивали: иду или нет. Я пожимал плечами. Хэллоуин – такой себе праздник, и я редко тусуюсь с однокурсниками. Они – нормальные ребята, но однажды я уже растерял друзей из своего бывшего вуза и сближаться с кем-то мне трудно. Приятельские отношения предполагают вопросы, давать ответы на которые я пока не готов. Из-за отстранённости меня считают себе на уме. Сёмка говорит, что со стороны я кажусь загадочным, а загадочность притягивает, поэтому на мне не поставили крест и до сих пор приглашают на дни рождения и пьянки. Я сдал зачёт одним из первых и размышлял, не позвать ли Сёмку на Хэллоуин. Чем дольше я думал, тем больше мне нравилась эта идея. В толпе, суете и темноте на нас вряд ли будут таращиться, а в качестве костюмов можно обойтись рогами или ушами, которые продаются в любом магазине. Зато я возьму Сёмку с собой, а не он меня, как обычно, и это будет официальный выход вместе хоть куда-то – да, мне, оказывается, такое нужно – и, если нам не зайдёт, мы сразу отчалим и найдём занятие поинтереснее. — Алё-малë, я занят. Перезвоните после полуночи, — наконец важно ответил Сёмкин голос. — Чем это ты занят?! Я тыщу раз наверно позвонил! – возмутился я. — Работаю типа. В отличие от некоторых. — Хм… Я не удивился, что Сёмка не спросил меня про зачёт, а вот новость про работу оказалась сюрпризом. — Чую недоверие и скептицизм. — У тебя же нет работы, — осторожно напомнил я. — Сегодня нет, завтра есть. Точнее вчера не было, а сегодня есть. — Мог бы и сказать, что устроился… — Вот и сказал. Это времечковая работа. — Временная? — Угу. — На сколько – временная? — На сегодня. — Ясно. Я не знал, что ещё сказать и звать Сёмку с собой на вечеринку показалось дурацкой блажью. — Подгребай, если хочешь, — предложил он после паузы. — К Джамалу? Я предполагал, что Сёмка опять стоит за прилавком или разгружает машину с овощами и фруктами. — Не. — А куда? — Пришлю адрес — Кем ты работаешь? Сёмкина таинственность меня насторожила. — Пересказывателем. — Кем?! — Короче, чао-какао, мне типа некогда, адрес щас кину, — скороговоркой сообщил Сёмка и отключился. Я уставился на телефон, но он, к сожалению, не мог ответить на мои многочисленные вопросы. *** Навигатор привёл меня к секонд-хэнду с очень оригинальным названием «Вторые руки». Из пекарни по соседству доносились сумасшедшие сдобные ароматы. Я сглотнул слюну и осмотрелся. Сёмка мог работать, где угодно, но «пересказыватель» не ассоциировалось с одеждой или булками. Логика у Сёмки своеобразная, я мог ошибаться, но интуиция не подвела. Сбоку от дома обнаружилась напоминающая бункер пристройка с вывеской «Букинистика», каменные ступеньки вели вниз. В помещении, куда я попал, удушливо и сладковато пахло деревом, старой бумагой и пылью. Забитые полки и стеллажи размещались так плотно друг к другу, будто сражались за место под солнцем. Стопки книг громоздились на полу, образуя узкие проходы, как в лабиринте, на единственном столе прямо поверх ровно разложенной библиотеки приключений стоял раскрытый ноутбук. Откуда-то из-за всего этого хаоса долетало монотонное бормотание. — … он не помнит, почему его раздражает саксофон, где заработал шрам над бровью, по какой причине оказался в психушке и почему с ним не разговаривает отец. По поводу отца – он типа просто козёл и не исправится до конца книги. Но есть другие вещи, которые эммм… всё наладят. Его психотерапевт, и футбол – он болеет за «Иглз» – и девушка, с которой он бегает каждый день, а позже участвует в танцевальном конкурсе*... Я заслушался. Сёмка рассказывал просто отлично, и особенно меня привлекало, что герой был невменяемым, но потом вроде как пошёл на поправку. Это вселяло надежду. Я не настолько слетел с катушек, чтобы наброситься на собственную мать и забыть несколько лет своей жизни, но всё же чувствовал солидарность и находил определённое сходство. Когда Сёмка закончил, я даже огорчился и решил обязательно прочесть ту книгу. Ну или пусть Сёмка мне её перескажет в подробностях с самого начала и до конца. Так даже лучше. — Ну уж нет! – Сёмка вынырнул из-за стеллажей в сопровождении компании подростков: двух девчонок и трёх мальчишек. Выглядели они ненамного младше самого Сёмки, – Евгения Омегина своего сами читайте. Пушкин зря старался, что ли! Молодняк забурлил: девчонки заныли, мальчишки начали упрашивать, один в сердцах размахивал потрёпанным томом из собрания сочинений. Сëмка отобрал книгу и погрозил пальцем. — Нет – это значит нет, а типа ни разу не да, — отрезал он. — Дуйте, давайте! Ко мне вон ревизор нагрянул. Он выразительно посмотрел на меня. Я спрятал руки в карманы и попытался выглядеть убедительно и немного пугающе, но вряд ли у меня получилось. Ребята притихли, сказали: "здрасте", но уходить не торопились. Они топтались около Сёмки до тех пор, пока он не заявил, что «типа не новогодняя ёлка и не предназначен, чтобы водить вокруг него хороводы». — Полуростки прилипчивые, как гудрон! — сказал Сёмка, выставив наконец своих фанатов. – Помоги-ка! — Ты – прям звезда, — я ухмыльнулся. Сёмка молча бухнул мне на руки книжную гору, доходившую почти до потолка, и я осторожно поволок её куда он показал. Мне хотелось обсудить книгу, которую он так здорово пересказывал, но пообщаться нормально мы не успели – в магазине начался наплыв посетителей. Хотя я был уверен, что в такие книжные никто никогда не ходит. Сначала пришёл очень вежливый старичок, и Сёмка долго и в красках пересказывал ему «Обломова», серьёзный мужик в очках интересовался содержанием «Повелителя мух», а женщина средних лет в шляпе, похожей на ведро, искала «что-то подобное «Унесённым ветром», и Сёмка предлагал и ей на выбор разные романы, но названий я не запомнил. Люди шли и шли, а Сёмка рассказывал и рассказывал, пока на улице не потемнело – я узнал об этом, когда отлучился покурить. В магазин залетела стайка мальчишек. Я следил, чтобы ничего не стащили, но они быстро выдрали с полки цветистый сборник про красную руку, зелёную простыню и автобус с чёрными шторками. — Пффф, и это называется страшилки, — Сёмка внимательно отсчитывал сдачу, складывая монетки в аккуратный столбик. — Я как-то проснулся с тыквой вместо башки, вот где ужас! Мальчишки раскрыли рты и вылупились на Сёмку. — Почему с тыквой? — спросил самый смелый. — Хэллоуин этот ваш — тыквечная пора, — Сёмка закончил считать и жестом велел забирать монетные столбцы. — Накануне я рассорился с одним человеком, и за это типа поплатился. Мальчишки недоверчиво загудели. Сёмка скомандовал не голосить и поведал байку, как отправился на поиски своей головы, наткнулся на толпу чертей и еле-еле откупился от них золотыми слитками. По мере повествования челюсти у мальчишек, да и у меня, чего уж там, отвисали всё ниже и ниже. На моменте, когда черти скатались в огромный лохматый клубок, мы хором произнесли: ого. — Знаю, откуда ты это взял, — сказал я, когда Сёмка всех выпроводил. — Из «Зубастиков». — Не отрицай мой индивидуальный опыт, — Сёмка набил что-то на клавиатуре, захлопнул ноутбук и принялся сортировать детективы в ярких помятых обложках. — Ты не можешь знать наверняка. — Справедливо, — согласился я и начал ему помогать. Мы подмели, навели относительный порядок, выключили свет, заперли железную дверь и повесили на неё табличку "закрыто". Тут я вспомнил, что вообще-то собирался позвать Сёмку отмечать Хэллоуин. — Это можно, — к моему изумлению в отказ он сразу не пошёл. — Только надо провернуть одно неотложно-неотлагаемое дело. Береги как свою собственную жизнь! Он сунул мне спичечный коробок, судя по всему, пустой. Я попробовал его приоткрыть, но Сёмка зашипел на меня, как дикий рысь, и сказал, что нужно иметь совесть и терпение. Мы разместились в довольно убогом сквере неподалёку от магазина. Освещение здесь было не ахти, лавки — сырые, мы уселись на спинку, поставив ноги на облезлое сиденье, которое красили в последний раз, вероятно, в прошлом веке. Сёмка полез за пазуху, достал сложенный вчетверо листок, бережно развернул и передал мне. — Читай! — он толкнул меня локтем в бок. — Только с выражением и вслух. И не пропускай ни слова! — Почему я? Ровный, почти каллиграфический, мелкий почерк густо покрывал ветхую страницу. — У меня типа язык вспух, — Сёмка показал мне язык. — Пересказыватель — тяжкий труд, к твоему сведению. Он придвинулся вплотную, тёплое дыхание забегало по щеке. Я решил поскорее отделаться, откашлялся и начал читать: И я снова вглядываюсь вдаль. Горизонт полон черепичных и железных крыш. Предзакатный луч очерчивает позолотой шпиль городской ратуши и плавный изгиб каменного моста. Небо в тонкой плёнке облаков, и последний на сегодня свет сочится сквозь них по капле. Мне не жаль уходящего дня, я весь в нетерпении. Я сам нетерпение. Резкий гудок вспарывает воздух, словно загнутый деревянный нож разрезает конверт. Гладкая рукоятка мягко ложится в ладонь, пальцы перебирают резьбу. Сколько писем мы написали друг другу? Я затруднился бы сказать. Зато отлично помню предвкушение, с каким бежал за очередным твоим посланием. Ореховая аллея – хранительница наших секретов. Раздобыть записку – почти испытание, награда в нём — ты. Ты редко бывал многословен, прибавляя к скупому «жду» лишь время и место с витиеватым росчерком. Я пытаюсь вспомнить, в развилке какого из деревьев мы прятали наши записки. Но тщетно – память в дымке, подобно той, что клубится над водной гладью туманным утром. Ещё один надсадный гудок. Пятичасовой. Гадаю, с тобой или без. Раньше я любил поезда. Запах кожи новых чемоданов и монотонный стук колёс по рельсам внушал непоколебимое спокойствие и убаюкивал. Я засыпал, скрючившись в неудобной позе и еле-еле заставлял себя проснуться перед своей станцией. Твоей станцией. Ногу или руку кололо, будто под кожу запихнули моток грубой шерсти. Я на ходу поспешно разминал затекшие конечности и бежал к тебе. Теперь же я недвижно стою в одной позе — минуту, час, день. И вся Ореховая аллея пронизана моим мучительным тягучим ожиданием. Я встретил тебя здесь в один из тех бессмысленных дней, когда ничего не происходит. Мы с Бертой праздно шатались по дорожкам. Она докладывала сплетни о подругах – пропахших пирожными и лавандовым мылом высокомерных модницах – я, скучая, зевал. "Для вашей невесты". Всполох алого, хрусткий шорох, и вот бумажная роза у моего лица. "Цветов не нужно, — губы Берты сложились в чопорный бантик. Сестра не выносила панибратства от тех, кого не считала себе ровней. "Ох, извините". Сердце стукнуло, щёки потеплели. По-мальчишески нескладный, худой и угловатый, ты искренне улыбался во весь рот, несмотря на презрительный тон. "Вот наглец!" — возмутилась сестра. «Забудь». Я отмахнулся, но сам не последовал своему же совету и отчётливо вспомнил Бертины слова, когда ты впервые меня поцеловал. Тем же вечером я, сбитый с толку и абсолютно ошарашенный, примчался в Ореховую аллею, не в силах признать, что ищу. Что ищу тебя. Но тебе и не требовались признания, в результате ты отыскал меня сам. Мы начали тайно встречаться. Урывками, нерегулярно, выкраивая часы и отвоёвывая минуты, будто выпрашивали взаймы у скряги-ростовщика. Твоя обшарпанная комната в пансионе — я заходил туда пригнувшись — дешёвые номера над салоном — нам большего не доставалось. Я твой, а ты станешь моим? – выспрашивал ты, но впустую – я уже всецело принадлежал тебе. Ты отдавал мне всего себя и даже больше. Слишком жадно, слишком пылко, слишком порывисто и горячо. Я не умел принимать твоё слишком, но постепенно ты меня приручил. И приучил. Как научил танцевать – мы выписывали неуклюжие па на мостовой – различать созвездия на весеннем небосклоне и запускать бумажные кораблики в канавах со стоячей водой. По утрам ты плюхался мне на колени, отнимал газету, утверждая, что ревнуешь, мол, газету я везде ношу с собой. Но не тебя. Картинно откашлявшись, ты читал мне вслух колонку сплетен или прогноз погоды. Я не единожды предлагал снять гостиницу поприличнее, звал тебя в хороший ресторан, напрочь забыв о предосторожностях. Ты отшучивался, что не желаешь эксплуатировать состояние моего отца и всё шло своим чередом. Мы блуждали в узких переулках, освещаемых только огоньками сигарет местного сброда, заглядывали в окутанные едким дымом кабаре поглазеть на поддельных шехерезад, бродили среди кованых оград. Если ссорились, то бурно – я винил тебя в беспечности, ты меня – в снобизме – но вскоре один из нас писал заветную записку. Кто знал, что это нас и погубит. Воспоминания топят и топят. Я вскрыл твоё письмо и помешался. Помню бесконечные поиски и слёзы. Ты канул, исчез, превратился в плод больной фантазии, мою невыносимую завиральную идею. Сестра забила тревогу, отец возил докторов, приглашал именитых профессоров. Мне прописали порошки и таблетки, массаж и полный покой. Бесполезно. Мне нужен был ты, а если нет - то крепкая веревка и надёжный крюк. Теперь я твёрдо знаю: ты не писал того письма, но написал другие. Десятки других, быть может, сотни. Те, что до меня не дошли. Мой отец не сомневался, что действует во благо. Он умер с осознанием того, что загубил собственного сына, но я всё равно не простил. Никогда не прощу. Не простил и ты. Ты появляешься, когда тени заостряются. Деревья выпрямляются и приветствуют тебя ровным строем, точно бравые солдаты. Здравствуй, милый. С хриплым выдохом оседаешь на землю, приваливаешься спиной к замшелому стволу и смежаешь набухшие веки. Сухие листья цепляются за колючую шерсть пальто. Твои ресницы поредели, волосы побелели, кожа истончилась. Но осталась улыбка, та, с которой ты подал мне бумажный цветок. — Милый, мне не хватило духу, — шелестит твой голос. – Но теперь уж время истекло. Надсадный свист вылетает из твоего горла, пронзительная тишина окутывает нас незримым покрывалом. Текст неожиданно оборвался. Я повертел листок, не нашёл продолжения и повернулся к Сёмке в полном недоумении. — Какая-то грустнина, — я старался говорить насмешливо и не выдавать, насколько подавлен. — Кто это написал? — Точно не знаю, — Сёмка вздохнул. – Какой-то типа разнесчастный призрак. Я аккуратно сложил листок по линиям сгиба и уставился в тёмную лужу. Мне напрочь расхотелось веселиться, зато появилось желание что-нибудь разнести, кого-нибудь обматерить или поругаться с Сёмкой, который постоянно совершает странные поступки, не давая взамен никаких объяснений. — Не знаю, чего ты добивался, но мне реально хреново, — признался я. — Очень их жалко… И отца этого придушить охота, хоть он и так умер… Я ещё сильнее разозлился, что злюсь на неизвестных мне мертвецов, и чтобы не сравнивать нас с Сëмкой с теми разлученными бедолагами стал вспоминать своего папу. Как он учил меня различать пистолеты и танки и делать защитный блок, и если я боялся подкроватного крокозавра сидел со мной, пока не усну. — Родственники типа бывают разные, — Сёмка ногтём ковырял скамейку. — Но от переделывателей надо спасаться, как можно резвее. Иначе бац – за тебя всё порешали — и ты уже страдающее привидение, которому осталось только ухать, выть и кружиться над кладбищем. Я оторвал Сёмкину ладонь от деревянной рейки и крепко стиснул. — С нами такого не произойдёт, — не знаю, убеждал я себя или Сёмку, но мне нужно было произнести эту фразу вслух. И едва она прорвалась наружу, меня отпустило. — Я не допущу. Я уже представлял, что ответит Сёмка, как заржёт, покрутит пальцем у виска, скажет, что между нами нет ничего, кроме физики, химических реакций и обмена жидкостями, и чтобы я не нёс околесицу и не приплетал себя к нему. — Знаю, — Сёмкин глаз дёрнулся и блеснул. – Надо выпустить их на волю. Гони коробок. Он высвободил руку и соскочил со скамейки, я тоже встал на ноги. Сёмка взял у меня зажигалку, запалил уголок бумаги, большим пальцем выдвинул внутреннюю часть коробка и что-то неразборчиво прошептал. Я наблюдал, как маленький огонёк разгорается и пожирает слово за словом. Кем бы ни были эти парни из прошлого, они наверняка очень сильно любили друг друга, и я надеялся, что хотя бы после смерти им достался кусочек счастья. Если такое возможно. — Гоу на тусовку! Сёмка пульнул коробок в урну и перепрыгнул через лужу. — Как же они… Я запнулся, подозревая, что меня опять надурили. Или я сам, уже традиционно, себя обманул? — Улетели. На Лысую гору. Или куда там полагается порядочным призракам, — Сёмка нетерпеливо потеребил меня за рукав. – Так идём мы или нет? По дорожке мимо нас пробежала женщина с целой сварой разнокалиберных собак на шлейках и поводках, на обочине такси высаживало смеющихся девушек в блестящих париках и ведьминских шляпах, у поворота светофор мигал жёлтым. Безымянные влюблённые умерли, но мы-то были живы. — Спрашиваешь! Я же сам предложил! Я пнул Сёмку в лодыжку, он пихнул меня в плечо, сказал: кто последний, тот — ламо и с хлюпаньем понёсся по размокшему лысому газону. Нагнав Сёмку, я оглянулся. В жёлтом облаке влаги под фонарём мелькнули две прозрачные тени. Они медленно оторвались от земли и взмыли ввысь.