Дерево в окне

Сëмка лежал на полу и грустил.   — Должен же человек иногда грустить, — ответил он, когда я спросил, что случилось. — Эмоции типа должны быть разнообразными.   Готовка не задалась. На днях Сёмка увидел в каком-то древнем фильме, как персонаж Джонни Деппа готовит вафли при помощи утюга, решил повторить — нажарить тостов с сыром. Хлеб прилип, сыр сгорел, Сëмка швырнул горячий утюг в мусорку и утопал в комнату.   Я решил его не бесить и улёгся рядом. Наши головы располагались аккурат под окном, создавалось впечатление, что мы на природе — приехали на пикник и валяемся под деревом. Только не на траве, а на половике с белыми протëртостями и торчащими отовсюду нитками.   Я представил, как квартира превращается в лес, и скоро здесь застучит дятел, запоëт варакушка, забегают волки и лисицы, поскачут зайцы, а белки обустроят дупла в шкафах. Кухня порастëт кустами дикой малины, и можно будет рвать её и кидать в мюсли, которые Сëмка по утрам запаривает горячим молоком и перемешивает до состояния каши-малаши. В ванне лягушки выведут головастиков, похожих на сперматозоиды, раковина покроется густым мхом, лишайниками и пятнистыми мухоморами. Коридор заполонят пушистые папоротники и бархатные гремучие камыши.   Я рассказал обо всём Сëмке. Он заржал, но тут же сколотил скорбную физиономию и приказал не мешать грустить, потому что времени мало, а "делов завались".   Я вспомнил, что Сëмка в ночь едет помогать Джамалу на разгрузке и затосковал. Я бы поехал тоже и с удовольствием забил на пары, но меня никто не звал, и пора бы закругляться с промо.   Я активно перелопачивал кадры и уже не единожды переклеивал и менял местами основные повороты и сюжетные перипетии, и Сëмка мне бы очень пригодился.   Кто-то должен постоянно говорить, чтобы я не тормозил и не смел сдаваться и передумывать. Кто-то должен ругаться, зудеть и стоять над душой, даже орать иногда и драться подушками. У Сёмки это хорошо получается. К тому же, когда я перебираю с самокопанием, мы трахаемся, и башка очищается от всякого хлама.   Я заклеиваю некоторые жизненные эпизоды новыми и изо всех сил не вспоминаю о том, как несколько лет назад довёл себя до ручки, и пришлось менять вуз.   Тогда я запутался настолько, что всё вокруг стало казаться нереальным. В действительности существовал только сценарий, который я никак не мог довести до логического завершения.   Вместо нормального финала и годной кульминации сочинялась какая-то вторичная порожняковая лажа. Мои герои заслуживали бóльшего, до чего додуматься у меня не выходило.   Я перестал есть, точнее, забывал, что организм не способен функционировать без еды, и необходимо периодически закидывать в себя продукты. Начал кричать во сне, а позже лунатничать.   Как в детстве.   Я не сумел вовремя распознать, к чему всё катится, спалился, перепугал маму, она подключила Серёгу.   Брат разговаривал со мной так много, будто решил потратить все слова и разучился молчать.   Я не хотел слушать, но и послать его совесть не позволяла. Он пообещал папе, что будет за мной присматривать. Я же в свою очередь пообещал, что присматривать за мной не понадобится.   Я очень и очень старался, и в старших классах мама с братом от меня отстали. Они притворились, что полностью мне доверяют, хотя по факту доверяли процентов на семьдесят, что тоже вполне неплохо.   Когда я поступил в институт, семьдесят превратилось в уверенные девяносто. Но потом я сам всë испортил. Или мой сценарий мне всё испортил.   Как бы то ни было, мои успехи обнулились, от чего обидно до сих пор.   Брата я ненадолго убедил, что просто перенервничал и чëтко знаю, куда плыву.   Не помню, верил ли я тому, что ему внушал.   В критических ситуациях я отлично притворяюсь. Эта способность обнаружилась ещё в детстве, когда я дольше других детей путал право и лево и ел только длинное, например, макароны или рыбные палочки.   Я рано сообразил, что мои заскоки расстраивают родителей, особенно маму.   Папа всегда говорил, что я ещё всем покажу, и чтобы я не позволял никому на себя давить.   Когда папа умер, у меня остались Серëга и мама, но я знал, что никто из них в меня не поверит так, как верил папа. И ещё знал, что мне очень много лет, если не вообще всю жизнь, придётся доказывать близким, что я в порядке и волноваться за меня не стоит.   Я хорошо учился, занимался спортом, окончил школу без троек, прошёл на бесплатное, завёл положительных друзей, не злоупотреблял алкоголем и не влипал в неприятности.   Проходное задание на спецкурсе пошатнуло порядок, который я тщательно выстраивал и бережно поддерживал.   Мне нельзя зацикливаться, но произошло именно это.   Я погружался в процесс, захлёбывался, поднимался на поверхность за глотком воздуха, нырял и опять едва не тонул.   Я искал подпитки в фильмах, музыке, трипах по клубам, новых знакомствах и беспорядочных связях.   Я подсел на таблетки, под ними я становился лëгким, остроумным и безмятежным. Я жаждал новых ощущений и потерял ту грань, которую когда-то чётко себе обозначил.   Закончилось плачевно — я въехал в отбойник, разбил материну машину. Отделался синяками, благо ехал один и не очень быстро.   С ментами брат договорился на месте, но на следующий день повёз меня на анализы. Получив результаты, мама расплакалась, Серёга взбесился. Мне нашли проверенного мозгоправа. Я понятия не имел, о чëм с ним говорить, но молчать было нельзя. Приходилось пересказывать дурацкие происшествия из детства.   Я потерял смысл, не отвечал на звонки и сообщения друзей и не ходил на учёбу.   Я разрушался изнутри и немного снаружи и удалил все готовые и сырые куски сценария – из компьютера, с телефона и облака, отовсюду.   Я хотел забыть свою историю, она почти сделала меня тем, кем я больше всего стремился не стать.   Я бросил режиссëрку не из-за брата или мамы. Я бросил, потому что не хотел быть обузой и сумасшедшим, вдобавок мне стало всё равно.   Больше всего мне нужно было не выделяться, и чтобы от меня отвязались.   Я сделался обычным, простым и пресным, как маца. Так жить спокойно и безопасно. Так живут все.   Дни стали одинаковыми, а люди похожими друг на друга.   Но однажды мне повстречался Сëмка. Он постепенно проник во всё, что меня окружает. Не прилагая особых усилий и сам того не подозревая, он учил меня жить без ограничений, правил и заморочек.   И вот я лежу на полу и опять жалею себя.   А ведь и у Сëмки проблем полным-полно. Он не унывает, но это не означает, что их нет.   Иногда я думаю, что специально выдумал Сëмку, и когда-то он улетит на зонтике, подгоняемый порывом ветра, или запрыгнет в голубой вертолёт, или развеется тысячей сияющих разноцветных песчинок.   Я повернулся и изучил чётко очерченный профиль, острый нос, тонкие губы, выпирающий кадык.   Пусть о Сëмке мне мало что известно, но его лицо я знаю лучше своего.   Зажмуриваюсь, чтобы проверить.   В ушах у Сëмки по нескольку дырок, но все пустые, волосы отрастают чёрными гульками, рыжие пятнышки на радужках бултыхаются в бледно-серой голубизне, как золотые рыбки в аквариуме.   Нет, вряд ли мне хватило бы фантазии сочинить Сëмку. Не идеальным и одновременно ни убавить, ни прибавить — таким как надо.   — Настройки грусти мне сбил, — Сëмка недовольно дëргает краем глаза.   Он заваливается на меня сверху, шарит по груди, залезает в джинсы.   Стягиваю с него спортивки и свою футболку.   Его кожа соприкасается с моей, и внутри у меня что-то взрывается сотнями счастливых фейерверков.   Трахаемся мы совсем не грустно. Наоборот, весело, шумно, сшибая вещи, матерясь и подгоняя друг друга. Вспуганный Геракл верещит и вылетает в коридор. Сëмка кончает мне на живот, я утыкаюсь лбом ему в плечо.     На секунду делаюсь невесомым, как пыль, которая клубится утром в бледном потоке света.   — Что у тебя за дела?   Я лениво наблюдаю, как Сëмка голышом стоит на подоконнике, расправляет ветки, закидывает руки за голову и сладко потягивается. Позвоночник его изгибается, как проволока, над задницей проступают ямочки.   Мне опять хочется трахаться. Или его снимать.   — Хлеб испечь, простирать.   Сëмка ныряет в мою толстовку, впрыгивает в штаны и бесшумно выскальзывает из комнаты.   Я лезу в телефон и в тысячный раз пересматриваю. Очень средне, но не ужасно, что можно считать достижением.     С кухни раздаётся стук и грохот, я одеваюсь, спешу на разведку или подмогу — это как повезёт.   Стол уставлен разнокалиберными мисками, между которыми прыгает попугай. Сëмка держит ухо у батареи и колотит по ней ложкой.   Когда я подхожу ближе, он прикладывает к губам указательный палец. Я прижимаюсь щекой к прохладной трубе и вслушиваюсь.   Сначала ничего, потом до меня долетает гул и стрекотание — как от здоровенной стрекозы — и колокольчатый перезвон.   — Вечерняя перекличка, — сообщает Сëмка.   Он бросает ложку в раковину и принимается шуровать толкушкой в одной из мисок.   Заглядываю ему через плечо. У меня нежное настроение, но Сëмка не оценит, поэтому я всего лишь касаюсь кончиками пальцев его спины в моей толстовке.   — Это что?   — Хлеб же.   — Из фарша?   — Мясохлеб типа. Достань сырных сиротинок из холодоса и потри, — командует Сëмка.   На нижней полке притулился пакет с жёлтыми обрезками.   Я рассеяно вожу ими по тëрке и вспоминаю, что Сëмка приманил меня на жрачку, как какого-то нищебродского кота-бродягу.     Наверное, не очень нормального меня магнитом притянуло к абсолютно ненормальному Сëмке.   Но чем больше времени мы вместе, тем увереннее и твëрже я себя ощущаю.   Сëмка утрамбовывает фарш в стеклянную форму — её дали в подарок за наклейки, которые он упорно собирал три месяца подряд. Безалаберный Сëмка периодически прагматичен как маньяк.   — Как с работой?   — Никак, — Сëмка строит скучающую физиономию.   Постоянная работа пока не находится. Сëмка берёт сомнительные халтуры, а после того, как он разнимал каких-то долбоящеров в пивнухе на углу и нахватал фингалов, я очень за него беспокоюсь, но молчу — сочувствие Сëмка воспринимает в штыки.   Недавно мы поругались, когда я предложил одолжить денег на коммуналку, хотя в квартире почти прописался.   При этом Сëмка не против, если я покупаю что-нибудь вкусное, смазку или прикольные гондоны, а мои вещи таскает как свои собственные.   Мне бы хотелось думать, что так мы ближе, но предполагаю, что ему тупо удобно. Как в случае с ключом.   На днях я ходил в офис к брату и не мог отделаться от мысли, что хорошо бы Сëмку туда пристроить. В экологическом строительстве я понимаю примерно нихуя, но Сëмка разобрался бы. Он во всём быстро разбирается и сечёт.   Брат показал мне свой кабинет, познакомил с сотрудниками, которые называли его Сергеем, сказал, что выделил для меня стол у окна, что коллектив молодой — быстро освою и вольюсь.   Я поблагодарил и обещал подумать.   "Отлично выглядишь, — заметил брат. — И улыбаться, оказывается, не разучился. Мама говорила, я не поверил", — он усмехнулся.   "У меня всё хорошо", — осторожно ответил я.   "Мама списывает на терапию. Но дело ведь не в ней? Я хочу сказать, не только? " — уточнил он.   "Не только", — я не стал пояснять про новую личную терапию.   "У тебя появились... или... ты с кем-нибудь встречаешься?"   "Угу. Типа того".   "Это... " — брат замялся.   Надеюсь, это девушка.   Я без труда, угадал, о чём он думает.   Мама с Серëгой считали тягу к парням частью моей сдвинутости. Так им было проще.   Я переспал с девушкой брата, чтобы он утëрся, хотя это было тупо и подло. Серёга не хотел младшего брата-гея, вот и получил что получил.   Я осознавал, что поступил, как чмо, но на тот момент был настолько невменяемым, что забыл обо всём на следующий же день и вспомнил только спустя несколько месяцев, когда оклемался.     Я сделал вид, что тороплюсь и проигнорировал вопрос. Пусть думает, что думается.   Дверца духовки хлопает, в ванной начинается беспредел. Сëмка ругается и уносится, теряя по пути шлёпанец. Подбираю обувку этого недозолушка и топаю следом.   Стены и потолок содрогаются. Сëмка восседает на трясущейся стиральной машинке, одной рукой он упирается в стену, второй — цепляется за боковину.   Но и под Сëмкиным весом стиралка прыгает, как нахлеставшийся волшебного нектара мишка Гамми.   Зеркало звенит, штукатурка крошится, лампочка в белом овальном плафоне мигает.   Я приделал специальные ножки, но стиралка взбрыкнула и посбрасывала их, как бешеная коза, неугодные ей подковы.   — Если произойдёт восстание стиралок, эта машинка займёт пост главнокомандующего. Помяни моё слово! — кричит Сëмка прерывающимся голосом. — Смотрел фильм, где парень путешествовал в летающей стиралке?   — Не. Я ловлю Сëмкину ногу, надеваю шлëпанец, он тут же слетает. — А ужастик про машинку, которая пожирала людей?   — Нет. Кладу ладони по краям от Сëмки, вибрация проходит по всему телу, пронизывает внутренности, взбивает кровь в пену.   Барабан вращается, в круглом окошке мелькают знакомые трусы, носки, рубашки, футболки, полотенца, хвост кого-то из плюшей-брошенок.   — Зря. Зато теперь смотри в оба!   Я пристально слежу за круговертью белья.   Если бы я не накосячил, меня бы, возможно, отпустило. Я бы учился дальше там, где хотел и где не засыпал на парах, и не чувствовал свою пустоту и бессмысленность.   Или если бы папа не заболел, Серёге не пришлось строить из себя взрослого, рвать жилы и оправдывать ожидания.   И не пришлось бы за меня отвечать.   А меня бы не воротило от его гиперответственности, и мы бы не рассорились так, что до сих пор общаемся, как манекены.   Если бы мама доверяла мне чуточку меньше и не давала тачку, я бы не облажался по полной. И ни о чём бы не жалел. Не возвращался мыслями то туда, то сюда, не блуждал в вечном поиске поворота не туда.   Но ведь без всех этих событий я бы не оказался в своём институте, и Сëмка меня не заприметил бы. А без Сëмки я не решился бы рискнуть и не осмелился ещё раз попытаться найти баланс между мной одним и мной другим, где посередине притаился истинный я.     Мне ещё предстоит до него, то есть до себя, добраться.   За круглым окошком проплывают звёзды и синяя планета Уран, жарко горит солнце, которое когда-то поглотит землю, луна пышет льдом.   Высадимся возле вооон того астероида, Сëмка поправляет круглый шлем, похожий на лампочку.   На мне тоже шлем и отливающий изумрудным скафандр с буквой Р с левой стороны груди.   Мы карабкаемся по железной лестнице в остроносый тубус с шестью высокими колëсами. Усаживаемся напротив приборной панели, пристегиваемся белыми эластичными ремнями крест на крест.   Сёмка переключает рычаги с набалдашниками-рукоятками, нажимает на выпуклые кнопки.   Гиперболический тормоз, приказывает он.   Под сидением я нахожу ручку, давлю и отпускаю.   Мы трогаемся.   Тубус трясётся по ухабам, взбирается вверх по крутому склону и съезжает вниз.   Мы медленно огибаем неровный бок астероида. В чёрной бездне над нами мелькают и кружатся серые камни, напоминающие крохотные планетки из детской раскраски.   Среди бугров, рытвин и траншей стиральные машинки воюют с роботами-транзисторами, совы ухают на корявых деревьях, необъятную водную гладь прорезает корабль, на носу которого, гордо выпятив грудь, стоит граф Толстой, за его спиной свиньи в цилиндрах и пышных юбках танцуют мазурку. На берегу стадо длинношеих динозавров лениво щиплет траву.   Мы ускоряемся, чëрно-белый отбойник стремительно приближается.   Я не успеваю подумать, откуда он взялся.   — Это типа лишнее, — произносит над ухом Сёмкин голос.   Мелодично звонят серебряные колокольчики, я часто-часто моргаю.   ...........................................   Сёмка выгребает влажное бельë из притихшей стиралки и благодушно мурлыкает себе под нос.   — Подержи-ка!   Он шлёпает мне на руки кучу сырых перекрученных вещей, тянет верёвку. Колесо-сушилка плавно съезжает с потолка.   Развесив вещи, Сёмка до отвала закармливает меня мясохлебом и вручает забитый до отказа пластиковый контейнер. Второй такой же он складывает с собой в рюкзак.   Я провожаю Сёмку до Джамала и беспрерывно думаю, что же это он со мной сотворил – загипнотизировал, надурил, подключил к эгрегору, околдовал...   У магазина уже ждёт грузовая газель.   — Ну пока. Сёмка шагает к фырчащей машине, но я удерживаю его за капюшон. Очень коротко и очень-очень крепко придавливаю его к себе и сразу выпускаю.   Сёмка таращит глаза, подбородок и край века дёргаются.   — Мы уже отгрустили, — строго напоминает. — Иди и доделывай.   — Пойду, — я послушно киваю. — Доделаю. Сегодня доделаю.   Сёмка пихает меня к переходу, долго машет, строит рожи и показывает факи.   Я отвечаю тем же, за что получаю нагоняй от проходящей мимо старушки с сетчатой авоськой: взрослые парни, а без мозгов, на завод вас надо или в армию.   В армию стиральных машинок.   Я не умею рисовать, но дома изрисовываю целый блокнот астероидами, воюющими стиралками, свиньями, динозаврами и совами.   После включаю ноутбук и открываю контейнер с мясохлебом.