сладкое послевкусие

я думаю о тебе. это так странно. ты как зависимость, как никотин, который разъедает лёгкие, но всё равно тянет попробовать ещё раз. вдыхать тебя. почему я такое чувствую? и что это было за чувство, когда я убежал? как ребёнок, сломя голову. но ведь и он не прав? он среди ночи летел к какой-то девушке. если предположить... то, скорее всего, это его девушка. ох. значит, я... просто любовник? я раздражённо выдохнул и поднялся с кучи одежды. — надо спать. чёрт возьми, надо просто лечь спать, — пробормотал я, падая на кровать прямо в той же одежде. *** — кадзуха... — я протянул его имя, хмурясь. — идиот. я не понимаю, что со мной не так. почему я вообще об этом думаю? почему я... почему мне так противно от всей этой ситуации? я хотел бы занять её место. я хотел бы видеть, как он летит ко мне. почему это чувство так цепляет? я не привык. я не привык к таким мыслям. он не тот, кто должен меня волновать. но почему же... почему же я продолжаю думать о нём? — я.. люблю тебя. — попробовал выговорить я, желая услышать как странно это звучит из собственных уст, а после я погрузился в сон, — не так уж и плохо.. **сторона кадзухи** я молча захожу в подъезд и поднимаюсь по лестнице. уже у самой двери меня останавливает знакомая фигура. — здравствуй, мальчик мой, ты чего в такое время? что-то случилось? я поднимаю на неё взгляд и тут же смягчаю выражение лица. — здравствуйте, бабушка инна. всё в порядке, не волнуйтесь, я просто немного задержался. она смотрит на меня пристально, будто пытаясь понять, стоит ли мне верить. а потом тихо вздыхает и берёт за рукав. — твой отец опять пьян, сынок. в хлам. говорил сам с собой, о... ужасных вещах. — в её голосе тревога. — может, ты переночуешь у нас? её забота… она мне как мать. я даже не знаю, можно ли так говорить, но… она единственная, кто по-настоящему волнуется обо мне. — бабушка инна, не стоит. я справлюсь. просто лягу спать и всё. спасибо вам за всё. правда. вы и так делаете больше, чем надо.. — я погладил её костяшки пальцев пытаясь заверить. она с сомнением кивает, но всё же отпускает мою руку. — ну, ты знай, двери у нас для тебя всегда открыты. — прощается она, всё ещё с надеждой глядя на меня. я благодарно киваю и вхожу в квартиру. на кухне замечаю капли крови на столе. нахмурившись, я достаёт бинты — отец снова за своё. разбил бутылку и порезался. я спокоен. я привык. но от этого мне только хуже. я захожу к себе в комнату и падаю на кровать. мой отец — пьяница. по вечерам он напивается, и я должен следить за ним, как за ребёнком. утром я ухожу на подработку. а мама… взгляд цепляется за отражение в зеркале. и в этот момент Кадзуха ощущает руку на своей талии. по позвоночнику пробегает холодная дрожь. он инстинктивно делает шаг в сторону, пытаясь выйти из-под чужого прикосновения. — прекрати… — голос звучит тихо, почти умоляюще, но внутри нарастает паника. но отец, будто не слышит. он снова тянется к нему, сжимая его талию ещё крепче. Кадзуха чувствует, как к его уху приближается горячее дыхание, а затем — резкую боль. отец… он прикусил его мочку уха. фу. мгновение тянется вечностью. наполненное отвращением, страхом. — ты знаешь, как я любил её… — сиплый голос отца звучит слишком близко, слишком мерзко. я знаю про кого он, он про маму. Кадзуха замирает. его тело цепенеет, но разум отчаянно ищет спасения. он судорожно тянется к карману куртки, где должна быть… она. тонкая изящная шпилька. единственная вещь, что осталась у него от матери. она всегда была с ним. напоминанием. но карман пуст. сердце гулко стучит в ушах. он точно помнил, что положил её туда… когда? где он мог её выронить? — прекрати, чёрт возьми! — голос срывается на последних словах, и Кадзуха с силой отталкивает отца. тот, будучи пьяным, теряет равновесие и падает, ударяясь обо что-то за спиной. Кадзуха не смотрит. он вырывается, выбегает из комнаты. дверь остаётся открытой настежь я лечу по лестнице, пропуская ступени, вырываюсь на улицу. холодный воздух обжигает кожу. всё равно. мне нужно идти. куда угодно. он бежит, бежит по лестнице, перескакивая через ступеньки, почти спотыкаясь. холодный воздух режет кожу, но он не чувствует холода. ему просто мерзко. все говорили, что он похож на мать. и отец… он видел в нём не сына, а её. почему никто не видит его самого? почему обращают внимание на него только через призму другого человека? Кадзуха судорожно хватает воздух ртом, пытаясь успокоить дыхание. но не выходит. перед глазами всё ещё вспыхивают ужасные картины и омерзительное картины. он ускоряет шаг. нет, он не хочет сейчас думать. он просто хочет забыться .мне противно. мерзкое, липкое чувство расползается внутри, заставляя кожу гореть от отвращения. эти прикосновения — чужие, грязные. мне хочется стереть их, смыть, содрать вместе с кожей, лишь бы не помнить. но… если бы это был он? если бы ты касался меня так… я бы не чувствовал этого ужаса. мне не было бы так гадко, так противно. но что я вообще несу? по дороге он сталкивается с Юлией, дочерью Инны. — с ума сошёл?! ты же замёрзнешь! — восклицает она, подхватывая его за плечо. только сейчас он осознаёт, что выбежал на улицу раздетым. Юлия быстро оценивает его состояние и понимает, что отпускать его одного нельзя. её голос звучит взволнованно, но будто издалека. она хватает меня за плечо, и я чувствую её тепло. но не то тепло, от кого я желал. я хочу уйти. просто идти вперёд, куда угодно. но она не отпускает. — пойдём со мной. ты не можешь быть один в таком состоянии, — нахмурилась она, и стала вести за собой обратно в подъезд. я не спорю. мне всё равно. в квартире у бабушки Инны и Юли тепло. мне дают плед, горячий чай, заставляют сесть. я смотрю на свою ладонь. пустую. — шпилька... я не скучаю по матери. я даже не помню её толком. но эта вещь была последним, что у меня осталось от неё. я закрываю глаза. пусть этот день скорее закончится.