Вальс

      Я проснулся от резкой боли, пронзившей ногу, но всë же обрадовался: больше не задувал сильнейший ветер, и лицо не резали обжигающие холодом хлопья. К тому же, ранили меня не сильно, это я помнил точно. Только нашли меня не товарищи, не похоже было это место ни на ближайший госпиталь, ни на обжитый нами совсем недавно подвал. Но всë-таки это было скорее последнее: в воздухе пахло сыростью, окон не было, помещение освещал фонарь.       — Как вы себя чувствуете, — спросила заботливо подошедшая девушка. Очевидно, медсестра, потому что, не дождавшись ответа, она стала проверять наложенную, судя по всему, ей самой, на рану повязку.       — Где я? — медсестра, получившая ответ на свой вопрос моей бодрой интонацией, ответила:       — Вас Дима нашëл, — она указала на темноволосого мужчину в пыльном углу. — Сильная буря началась, до сих пор не утихает, я проверила недавно, он притащил вас сегодня днëм в первый попавшийся дом и нашëл меня. Тут у моих госпиталь, но они, видимо, вперëд ушли и в другом доме спрятались. Нам отсюда до утра не выйти, это точно. Я Юля, кстати, а вы?       — Павел, — представился я. И почему-то хотелось говорить вот так, по мирному, без званий и родов войск, даже не потому что передо мной не солдат, а просто из-за того, что мы вынужденно оказались в ещë довоенном, а, может, уже победном, декабре. — Вы знакомы?       — Нет, — ответил подошедший ближе Дима.       — Вам придëтся пару часов лежать, — предупредила меня Юля, поправив короткие русые волосы. — Не будем рисковать, пока нет на это возможности.        Эта фраза звучала странно, но была правдой. Мы ведь уже полтора года беспрерывно рисковали и сейчас целую ночь вынуждены бездействовать. Хотя, кто знает, может, так и нужно, и мы бы просто не выжили, а теперь поможем, просто когда-то потом.       Ногу до сих пор тянуло, но слабо, и я не обращал на это внимания. Юля дала мне воды, а, Дима тем временем спросил у неë про стоявшую в углу гитару, очень старую на вид, словно играли на ней и в тылу, и на фронте уже лет десять. Я обрадовался: музыки давно не слышал, из нашего отряда никто к ней не был пристрастен. Юля ответила, что гитара принадлежала одному из погибших товарищей:       — Я как раз за Валей на фронт и поехала, — глаза у Юли были влажные, но она улыбалась, и видно было, что искренне. — Он мой я уж не знаю в каком колене родственник был. С детства дружили, ему лет в десять эту гитару подарили, она до сих пор прекрасно звучит. Валя не хотел, чтобы она без дела стояла, хочешь — сыграй.       Я не помню уже, что именно пел Дима, но это что-то весëлое было, с тех пластинок, о которых все говорили, которые однажды и моя тëтя привезла для Нинки, тоже о таких мечтавшей. Юля же смотрела на него не отрываясь. Я подумал было, что ей просто понравился голос, у Димы он и правда был всем на зависть, но вспомнил и про совсем позабытое в последние полтора года слово — любовь. Я и не заметил, что Юля на него весь вечер смотрела также, улыбаясь будто только наполовину Диме, а в остальном — своим мыслям. Да и он не отставал: не спускал глаз и пел для неë.       — Давно играешь? — решил прекратить я переглядки.       — Я из деревни, на каждом празднике играл в клубе лет с пятнадцати, а в войну впервые взял в руки гитару. — поделился он. — У меня там отец остался, говорил, что на фронте не побренчишь, уже так меня пытался удержать дома, не хотел никак отпускать, но всë же пришлось. Хотя меня и не принимали долго, якобы, выгляжу молодо слишком, хоть мне уже двадцать было.              Только после этих слов я заметил, что Дима и правда ещё совсем молодой, чуть ли не вчерашний школьник, но неудивительно: война на всех оставляет след. Это здесь, рядом с ëлкой, в тепле, тридцать первого декабря, произошло чудо, в которое верить не полагалось: мы словно все оказались дома и с лиц стëрлись месяцы боëв и бомбëжек.       Здесь ведь всë и было подготовлено для пусть и крохотного, но часа счастья. Юля постаралась, всë нарядила, ждала ведь много людей, а получилось так, что здесь нас трое. Флажки разноцветные развесила на бечëвке, что совсем скоро уйду на другие нужды, фонарь поставила почти под ëлкой, и она будто изнутри, от ствола, светилась, и среди тёмной зелени ветвей виднелись чуть присыревшие бумажные фигурки, кривоватые, с тыла, наверняка, присланные от школьников, и даже пара настоящих стеклянных игрушек, сюда их принесли местные чтоб не разбились во время бомбëжек, видимо, вот и пригодились. На ветках лежали и куски ваты, но с одной стороны вся она уже была обобрана: такое украшение солдату полагается, не пахучей хвое.       Дима же с Юлей теперь разговаривали. Я не прислушивался, но чувствовал, что это они лишь вынуждены мне доверять, а была бы возможность, говорили бы наедине. Как и мы с Верой лет десять назад, когда гуляли в парке и рассказывали том, что никогда бы не доверили никому, кроме друг друга.       Под ëлкой лежали наручные часы, на вид очень старые, но вроде исправно работающие: до нового года оставалось всего пять минут. Я задумался и не заметил, что Юля с Димой больше не разговаривают. Танцуют.       Жутко было подумать, что таким нереальным казался простой вальс, потому что я привык уже, что война — не место для счастья. Все песни были о боли любящих, которые скучают, разделëнные километрами и вëрстами, все танцы были в тылу. И вот, настоящее чудо: блестящие от счастья, а может и слëз, глаза, красные то ли от смущения такой близостью, то ли от моего присутствия щëки, завораживающие движения. Я смотрел и словно сам в этом вальсе кружился с моей Верой, чья фотография лежала под шинелью у сердца, или с маленькой Нинкой на руках, как в тридцать седьмом, когда ей было всего три года.       Спустя десять лет я почти поминутно помню ту новогоднюю ночь. И они тоже помнят. Я многих товарищей потерял, и тех, с кем крепко сдружился во время боëв и атак, и тех, с кем шëл по нашему пути со школьной скамьи, а то и раньше, но двое, подарившие мне веру в то, что мир победит, остались живы. Долго, правда, пришлось ждать встречи: до победы мы так снова и не пересеклись и только спустя два года после неë я их всë же нашëл: вместе, теперь с маленьким сыном. И снова стояла теперь уже в их квартире украшенная вырезанными бумажными фигурками ëлка, снова играла музыка, только теперь кассетная, и снова танцевали праздничный, неомрачëнный ничем вальс.