Your Family and You / Твоя Семья и Ты

      — Нервничаешь?       Оторвавшись от своего занятия, я прикусил губу, обдумывая заданный мне вопрос. Через мгновение я медленно покачал головой из стороны в сторону, прежде чем заговорить:       — Наверное? Ну, может быть, немного. Я имею в виду, это странно, не так ли? Я прошёл через гораздо большее, чем это, так что это должно быть легко, да? Только почему же меня сейчас словно выворачивает?       Словно в ответ на мои слова, мой желудок сжался, заставив меня поморщиться.       — Потому что это, так сказать, дело другого характера, — последовал ответ. — Некоторые пони могут без проблем войти в горящее здание, чтобы спасти жизнь, но кто-то будет смертельно напуган, если его заставят находиться в одной комнате с пауком.       — Я сражался лицом к лицу с альфой лесных волков и пережил атаку мантикоры, — сказал я.       — Горящее здание. И паук.       — Я сражался в людской яме и сталкивался с монстрами хаоса.       — Гигантский паук.       — Я дал пощёчину принцессе.       — Тебе нравится быть в центре внимания?       Я нахмурился.       — Нет, не могу сказать, что мне нравится.       — Ну, вот тебе и ответ, — Октавия улыбнулась мне и ободряюще похлопала по плечу. — Тебе не нравится, когда на тебя пялятся незнакомцы. Поэтому ты нервничаешь. Это нормально, когда тебе не нравится, когда за тобой пристально наблюдают.       — Но я уже делал это раньше, — сказал я, возвращаясь к полировке своей виолончели. Уже обработав смычок канифолью и настроив струны, я начал приводить инструмент в презентабельный вид, смазывая чёрное дерево маслом до зеркального блеска. — Дома… ну, на Земле я участвовал в десятках концертов ещё до того, как моя нога ступила в Эквестрию. Мне не нравится быть в центре внимания, но я могу выдержать это достаточно долго, чтобы начать играть. Но здесь, однако, всё ощущается… по-другому.       — Потому что ты играешь перед пони, а не перед людьми? — спросила Октавия.       Я на мгновение приостановил полировку.       — Наверное, — откинувшись назад, я сделал глубокий вдох, прежде чем поднять руку перед собой. Моя рука слегка дрожала. — Неужели это действительно имеет такое большое значение? Незнакомцы есть незнакомцы. Неужели я такой жалкий?       Несмотря на то, что я не хотел, чтобы последняя часть была услышана, Октавия всё равно посмотрела на меня с сочувствием.       — Ты через многое прошёл за последний год. Неудивительно, что некоторые травмы могут остаться. Возможно, ты уже не сможешь делать то, что делал раньше, без особых проблем, — осторожно поставив свою виолончель обратно на подставку, она подошла ко мне и мягко сказала:       — Мы не обязаны этого делать, если ты не хочешь.       — Ты же собралась устроить шоу, — слабо усмехнулся я.       — Я его отменю.       — И все эти пони будут недовольны тобой? Разрушат твою карьеру? Будут плохо о тебе отзываться?       — Если тебе это неприятно, — твёрдо сказала Октавия, — я прямо сейчас выйду на сцену и скажу всем этим пони, что возникли непредвиденные обстоятельства и шоу отменяется. И глазом не моргнув.       Я уставился на нее, прежде чем слабо улыбнуться.       — В этом нет необходимости. Со мной всё будет в порядке.       — Ты же не хочешь отменить концерт, потому что в зале твоя подруга, — с ухмылкой сказала Октавия.       — И её невестка тоже.       Я в последний раз оглядел свою виолончель, прежде чем положить её на подставку. Встав, я размял спину и посмотрел на себя в зеркало, расположенное в углу задней комнаты. Несмотря на мои протесты, я был одет в бежевую рубашку с золотыми вставками и белый жилет с оборками. На шее у меня был повязан галстук, из-за чего моя борода чесалась всякий раз, когда я опускал голову. Наряд дополняли бриджи до колен, чулки и туфли с пряжками. В целом, я выглядел как настоящий английский аристократ.       — Напомни мне ещё раз, почему я так одет? — спросил я, кисло разглядывая своё отражение.       — Это соответствует тематике концерта, — ответила Октавия, не поднимая глаз и перебирая ноты. На ней был такой же наряд, но вместо бежевого на ней была синяя рубашка, и ей не пришлось надевать бриджи или чулки. — Кроме того, ты в нём выглядишь потрясающе. Даже несмотря на шрамы.       Я потянул за большие манжеты с оборками.       — Где ты вообще нашла такой наряд? Он идеально сидит на мне.       — У меня есть свои источники, — ухмыльнулась Октавия.       — Даже обувь, — сказал я, поднимая ногу. — С тех пор, как я приехал сюда, я так и не смог найти место, где делают обувь. Приходилось делать её самому!       — Повторюсь, у меня очень хорошие источники.       — Ну, мне это не нравится, — сказал я, прежде чем отвернуться от зеркала. У меня снова защемило в животе, и я потёр его. — Ладно. Нет смысла больше откладывать. Давай сделаем это.       — Правильно, — Октавия захлопнула папку с нотами. — Ты помнишь наш план, да?       — Ну… да? — сказал я, с трудом сглотнув.       — Три наши мелодии, потом одна твоя, потом мы кланяемся, и всё. Коротко, просто, а в финале оставим для них кое-что экзотическое, — она бросила на меня ободряющий взгляд, который быстро сменился нервным. — Эмм… ты ведь выбрал композицию из своего мира, чтобы мы её исполнили, да?       Я слабо кивнул.       — Слушай, у меня есть хорошая идея. Мелодия называется «Времена года». Правда, я смог вспомнить только начало, но...… «магия гармонии» должна позаботиться об остальном. В прошлом это срабатывало каждый раз, так что я не волнуюсь.       — Если ты говоришь о том, что произошло, когда мы впервые играли вместе, то я верю тебе на слово, — сказала Октавия. Засунув папку с нотами под рубашку, она закинула виолончель за спину и махнула мне в сторону двери. — После вас, сэр.       — Кажется, меня сейчас вырвет, — пробормотал я, прежде чем схватить свою виолончель.       Мы направились по коридору к сцене. Главный занавес всё ещё был задернут, но, с другой стороны, до меня доносился гул десятков голосов; пони тихо переговаривались друг с другом в ожидании начала представления. Сцена была украшена различными бархатными баннерами и драпировками, все это располагалось вокруг пары стульев и пюпитров в центре сцены. В стороне, частично скрытый за свисающими баннерами, стоял массивный рояль с бордовой бархатной тканью, накинутой на открытую крышку. За ним сидел белый единорог.       — Как дела, Брони? — тихо спросила Винил, когда я пересекал сцену. — Готов творить музыку?       — Готов, как никогда, — пробормотал я в ответ.       Сев на нужный стул, чтобы Октавия не попадала в поле моего зрения, я разложила ноты в нужном порядке. Октавия проделала то же самое рядом со мной, прежде чем установить свою виолончель на место. Мы провели последнюю быструю проверку, чтобы убедиться, что ни одна струна не испортилась по пути сюда. Затем Октавия решительно кивнула Винил.       В ответ Винил вытянула шею, прежде чем зажёгся её рог. Тихая фортепианная музыка наполнила воздух, и голоса по ту сторону занавеса замерли в возбуждённой тишине. Октавия бросила на меня последний многозначительный взгляд. Я ответил, положив руку на гриф и расположив смычок над струнами. Она кивнула в третий раз, и занавес медленно поднялся, открывая нас толпе.       Я застыл, когда десятки глаз уставились на меня из тёмного зрительного зала. От этого зрелища моё сердце бешено заколотилось, а во рту внезапно пересохло. Дрожь в руке вернулась, и смычок заскользил по струнам, издавая тихий скрежет.       Октавия, стоявшая рядом со мной, что-то прошипела уголком рта, но я не расслышал, что она сказала. Всё, что я мог слышать, — это одобрительные возгласы. Громкие, кровожадные возгласы…       Надо мной толпа пони ревела от восторга, стуча копытами по коробкам и ящикам и требуя ещё крови. Мешки с битами обменивались копытами, когда делались ставки и заключались сделки. Пегасы порхали в воздухе, пытаясь лучше разглядеть кровавую бойню внизу. Крики человеческих страданий огласили воздух, заставив толпу взреветь ещё громче и бешено забить копытами. Брызги тёмно-красной жидкости вырвались наружу, приведя зрителей в неистовство.       — Макс!       Мой левый глаз повернулся и уставился на Октавию.       — Ты в порядке? — прошипела она, едва шевеля губами.       За её спиной я заметил, что Винил тоже обеспокоенно смотрит на меня, продолжая играть на пианино и ожидая, когда мы начнем. Какая-то часть меня смутно осознавала, что я сидел там так долго, что она повторяла отдельные фрагменты музыки, пытаясь придать длительной паузе намеренный характер. Я уставился на них обеих, полностью застыв на месте.       Затем моё внимание привлекло какое-то движение. Знакомая мордочка появилось из мрака в передней части толпы, прямо у края сцены. Фиалковые глаза смотрели на меня с беспокойством, подчеркнутым слабым розовым сиянием, когда ее рог безмолвно засветился. Мгновение мы смотрели друг на друга, прежде чем я почувствовал, что расслабляюсь. Хотя мой пульс так и не пришёл в норму, мне больше не казалось, что сердце вот-вот взорвется. Твайлайт мягко улыбнулась мне.       — Ну всё, я прекращаю это, — пробормотала Октавия и начала опускать смычок.       — Нет, — прошипела я в ответ. — Я… Я в порядке. Давай сделаем это.       К этому времени по толпе пронёсся общий ропот замешательства. Я проигнорировал их и сосредоточился на Твайлайт. Октавия, стоявшая рядом со мной, вздохнула, прежде чем кивнуть. Снова положив смычок на струны, она в такт постучала копытом и начала играть. Когда воздух наполнился музыкой, толпа успокоилась, и бормотание стихло. Нашей первой мелодией была медленная композиция. Она называлась «Рассвет Гармонии». Это было вступление, призванное разогреть концерт. Октавия наигрывала несколько спокойных нот, а я отвечал более бодрыми, в то время как Винил создавала фоновую мелодию из мягких фортепианных аккордов. Затем были моменты, когда мы сливались в гармоничный дуэт только для того, чтобы распасться, снова перекликаясь и вторя друг другу.       Буду честен: несмотря на мою нервозность и кратковременный нервный срыв, мне было так приятно снова играть. Прохладное дерево в моей руке, глубокие ноты, наполняющие воздух, и аромат канифоли — это было всё равно, что сделать глоток холодной воды после жаркого летнего дня. Я погрузился в произведение, позволив миру раствориться вокруг меня, пока не остались только ноты и мордочка Твайлайт, мой взгляд блуждал между ними. В тот момент она была моей опорой. Пока она была здесь, я был в безопасности. Ничто не могло случиться, пока она была рядом.       Первая мелодия постепенно подходила к концу, последние ноты партии Октавии растворились в тишине. Но прежде, чем публика успела отреагировать, мы приступили ко второй части. Темп был тот же, что и в первой, но вместо того, чтобы «сражаться» друг с другом, мы оба играли в гармонии, выстраивая игру друг друга в водоворот нот. При поддержке Винил это звучало так, словно три отдельных голоса слились воедино. Отсюда и название: «Три племени, одно королевство». Моя роль была лёгкой и воздушной, как у пегаса. У Октавии она была ровной и глубокой, как у земной пони. А Винил со своей партией на пианино звучала эпизодически, но величественно, символизируя единорогов.       Композиция звучала ещё некоторое время, пока мы все постепенно не слились в один аккорд и все втроём не закончили её вместе. Как и в прошлый раз, зрители не успели среагировать, прежде чем Октавия запела финальную композицию.       Это была более живая композиция, с трелевочными тонами и высоким темпом исполнения. Мой смычок скользил взад-вперед по струнам «Ля» и «Ре», а пальцы быстро танцевали по ладам. Октавия отвечала на мои высокие ноты низкими, хотя энергия оставалась прежней. Её копыто двигалось взад-вперёд, всё тело раскачивалось в попытке сохранить темп. Точно так же и моя правая рука выглядела так, словно я пытался взлететь. Теперь я понимаю, почему эта композиция называлась «Полётом сестёр». В отличие от моей, партия Винил была более расслабленной. Казалось, что на каждые восемь нот, которые мы с Октавией играли, она брала только одну.       Мелодия тоже была длинной. К тому времени, когда мы приблизились к кульминации, я почувствовал, как по моему лбу стекает пот. Октавия тоже тяжело дышала, но также смогла сохранить самообладание. Мы поднялись на несколько ступеней, но только для того, чтобы закончить композицию на громкой и резкой ноте. В наступившей тишине многие пони начали вежливо хлопать в копыта, и можно было услышать общее обсуждение, когда они комментировали музыку. Я совершил ошибку, взглянув на публику, и увидел, что десятки из них по-прежнему смотрят только на меня — удивленные тем, что человек играет на новом для них инструменте.       Мой взгляд быстро вернулся к улыбающейся Твайлайт. Краем глаза я заметил, что Октавия выжидающе смотрит на меня, ожидая, когда я начну свою мелодию. Сделав глубокий вдох, я сосредоточился на том, чтобы вспомнить начало «Времён года», которое мой преподаватель вдолбил мне в голову ещё в школе. Но как только я собрался играть, что-то внутри меня сдвинулось. На моём лице промелькнула ухмылка, и совершенно другая музыка неожиданно всплыла в моей голове. Прежде чем я смог себя остановить, мой смычок уже пришёл в движение.       Зазвучали короткие резкие ноты, заставившие толпу замолчать. Октавия начала играть вместе со мной, делая акцент на коротких нотах, музыка гармонии инстинктивно подсказывала, какие ноты ей нужны. Сначала мелодия была медленной, но постепенно набирала скорость. Мы играли всё быстрее и быстрее, намного быстрее, чем в любой из предыдущих композиций. Я слышал смущённый шепот в толпе, неуверенные морды, переглядывающиеся друг с другом. Мы продолжали играть, и наша скорость росла, и росла, и росла, пока внезапно…