High circling

      Ничего хуже совместной жизни не было.       Но было и хорошо.       Стоит признать.       Хорошего было немного. Было тепло зимой на одноместной, с врезающимися в рёбра и поясницу пружинами кровати. Было сытно по утрам, когда один из них вставал в спозаранку и брал на себя обязательства готовки. Было намного чище, чем если бы они были по отдельности.       И это просто было. Маленькие милости, так сказать.       Аарон пытается вспомнить еще немного хорошего, но этого ему и так кажется уже перебор. Ему кажется, что хорошего хватает на все его дальнейшее существование. Если, конечно, плохое не перевесит этот счетчик.       Плохое Аарон не считает. Плохое Аарон просто чувствует, но не замечает. Или игнорирует. Тут уж как посмотреть. Или подумать.       А думать особо-то и не хочется. Хоть он и привык быть светлой, наполненной знаниями головой, сейчас таковым быть абсолютно не в силах. Он в силах только развалится на кухонном столе и наблюдать, как открываются верхние шкафчики, до которых он, сука, никогда не дотягивается, даже в прыжке.       Бац-бац.       Как несправедливо.       Хлоп-хлоп.       Можно на времечко прикрыть глазки. Можно успеть подремать в утренней заре. Можно было не следить, какую гадость ты глотаешь или занюхиваешь ночью после развлекательного просмотра ужастика под названием «жизнь Аарона Миньярда». Можно просто раскумариться под морозным дуновением ветерка из приоткрытой форточки и холодными ладошками на щеках.       Открывать глаза не хочется.       — Просыпайся.       Но приходится.       Взору сразу предстает чужая макушка Сета, что мелькает с такой регулярной завидностью по утрам прямо тогда же, когда начинают хлопать дверцы верхних шкафов.       Сет большим пальцем ведет по щеке. Где-то в районе сгустка нервов, где обычно светит солнышко, становится тепло. Там располагается уже другая ладошка, та, которой переворачивали блинчики. Сет умеет делать это голыми руками, без помощи лопатки.       А еще у них на завтрак блинчики.       А еще Аарон хочет целоваться.       А еще Сет вовсе не возражает. Лишь жалуется, что еда остынет.       Рисунок на чужой коже плывет. Медленно стекает с плеч и ползет уже по его собственной коже. Щекотливо и обманчиво обхватывает в нежном захвате. До мурашек. До зуда под кожей. До нервного тремора, бьющего кульбитом по всему телу.       Он ведь тоже это чувствует?       Аарон не сходит с ума?       Все это ощущается, будто в самом прекрасном сне.       Отклонение головы — целенаправленное действо только для того, чтобы наблюдать за розовым солнцем и для того, чтобы Сет тупым укусом в шею возвращал его в реальность.       Этого все равно никогда не достаточно.       Сет отчетливо это понимает. Когда на глазах чужое лицо медленно переливается красками.       От красного плывет к фиолетовому, а после стекает в темно-синий омут собственных черных зрачков. Он целует блестки на обнаженном теле, успокаивает его тряску и их мерцание.       У Аарона слишком острые тазовые кости, но очень красивые разведенные бедра с белыми бликами на внутренней стороне, разбросанными по всему периметру тела. Он плывет в его руках дугой. Его шатает на неустойчивом столе, чья ножка давно нуждалась если не в замене, то хотя бы в подставке.       Сет видит, как нотная строка потоком льется из чужих уст и продолжает плыть по небу криво изогнутой струной. И даже если он замечает стекающую из тех же губ нить слюны от слишком долго сжимающих горло пальцев, то Сет просто поцелуем смерти сотрет ее и продолжит шатать равновесие.       А Аарону кажется, что его кружат, как йо-йо. Привязывают к себе ниточкой и опускают в самый низ, только для того, чтобы взлететь после — как можно выше. Как можно ближе к наслаждению. Как можно громче зовя за собой.       Они не типичные физические тела, а нечто более неосязаемое сейчас. Нечто более не похожее ни на кого другого в мире. Расширенная экспансия их собственной вселенной. Где есть место для тех самых слов.       Даже если после на ужин заглянет губительная для их иллюзорного мира ломка.       Тогда будет только конец подсчету счастливых моментов и новое игнорирование всего плохого.       Но не сейчас, пока звезды все еще так ярко горят. Не тогда, когда тела плавятся и трясутся в фриссоне, как в самой сладкой пытке. Не тогда, когда чувства на пределе и вот-вот взорвутся в неизмеримый экстаз.       В этом было мало настоящего.       В них было слишком много дряни.       Белые расплывчатые звезды на телах и деревянной поверхности стола. Бешеное в резонансе биение сердец и суетливо поднимающаяся грудная клетка для ещё одного отчаянного глотка воздуха. Последняя стекающая со лба капля пота. Медленно плывущий по кругу взгляд. Трескающийся разум.       И остывший завтрак.