Обесчестил — женись

— Почему ты оставил её? Он появился на съёмочной площадке весь такой из себя, сраный рыцарь в сверкающих доспехах, с лицом, будто наелся тухлых устриц на очередном помпезном адвокатском приёме, в извечно идеальном классическом костюме, будто пришел на свадьбу, а не бить Кливеру морду, и с претензией в голосе, будто Дэниэл был ему должен. Будто Кливер трахнул его вчера вечером самым развратным образом, после того, как обещал только посмотреть вместе кино и, может, целомудренно поцеловаться в губы, но без языка, а утром выставил за дверь и даже не перезвонил, хотя клялся, что Дарси любовь всей его жалкой и никчемной жизни. Но это было не так. Дарси стоял в этой уродской галерее весь такой будто подсвеченный для пущего эффекта экспонатными софитами, среди съёмочной группы, замершей в совершенно естественном, чисто человеческом желании новых сплетен и подробностей, хлеба и зрелищ, и нервно сжимал кулаки и зубы из-за НЕЁ. — Что? Из-за того, что Кливер не умел держать обещаний и свой член в штанах, а Бриджит так до сих пор и не поняла, что из них двоих ей давно нужно было выбрать ту стройную и миловидную подружку Марка, которая так застенчиво время от времени бросала на неё такие искренне и невинно вожделеющие взгляды. Марк стоял там с абсолютно читаемым желанием набить ему морду (в который уже раз), потому что он был джентльменом, героем лучшего любовного романа столетия, идеальным персонажем ромкома, и манеры для него были лицом мужчины. А у Кливера не было ни манер, ни желания видеть эту кислую рожу, очевидно осуждающую его этим строгим взглядом карих глаз в обрамлении пушистого веера темных ресниц, но что он мог сделать? — Ты был там, когда её увела полиция. И ты улетел. Ты прекрасно знал, что её посадили в тюрьму за преступление, которого она не совершала, но даже не попытался помочь ей. Почему? Плюнуть ему в лицо? Ударить? Оттолкнуть? Осыпать оскорблениями? На глазах у любопытно истекающей слюной собравшейся непрошеной публики? В подтверждение тому, что он идиот и трус? В усладу и без того раздутого адвокатского эго Дарси? Что он должен был сделать? Сказать ему правду? Кинуться ему в ноги, припадая влажной от слез щекой к крепким бёдрам и сминая в тонких пальцах дорогую шерсть? Фыркнуть, закатив к потолку очаровательно глуповатые, слегка раскосые, глаза, поправляя съехавший на глаза модно уложенный чуп? Она была ему не безразлична. Она была для него важна. И где-то в глубине души он, наверно, действительно мог бы оставить проституток, короткие юбки, рабочий флирт и быстрые перепихоны в барных кабинках где-нибудь в прошлой жизни и прилежно нянчить их светловолосых ангелочков, обожая её всей своей пусть маленькой, но всё-таки душой. Но он не был гребаным рыцарем. А он не любил её до конца. Не настолько, как казалось чертовому Дарси, бьющему копытом на “красную тряпку” очередной Кливеровской измены и раздувающему аккуратные ноздри в праведном гневе. — Потому что я её не люблю? Слова вырвались, обжигая горло горьким привкусом желчи, ногти больно впились в мягкие ткани нежных ладоней, он вскинулся, щуря глаза, и натянул на лицо эту извечную снисходительно отвращенную улыбочку, смотря на глупо застывшую, будто олень в свете фар, растерянную фигуру. Дарси задохнулся на вдохе, возмущенно и обескураженно замолчал, не произнеся и звука, вцепился пальцами в идеально выкроенные полы пиджака, и сделался как будто зелёным, как раз под настроение своего недовольного лица. И Кливер продолжил. — Потому что я хотел насолить тебе? Потому что я трахнул твою жену лет десять назад, чтобы ты наконец обратил на меня внимание, а теперь мне приходится делать это снова, потому что только так я смогу увидеть твою высокопоставленную джентельменскую задницу? Потому что я влюблен в тебя и хочу за тебя замуж, и родить тебе близнецов, чтобы сидеть с ними дома и ждать тебя к ужину каждый день, как самая верная на свете жёнушка? Пальцы сами потянулись к нагрудному карману, он выудил пачку, зажал зубами сигарету и, щелкнув зажигалкой, затянулся с таким облегчением, будто готов был кончить вот прямо сейчас только от ударившего в голову никотина и давящего напряжения между ними. Он выдохнул дым, всматриваясь в размытый силуэт чужой фигуры, усмехнулся криво, но удовлетворенно, и сделал шаг, вставая вплотную к другому мужчине. Дарси сыпался у него на глазах. Блестящими, совершенно тупыми, округлившимися глазенками, пухлыми, пораженно распахнувшимися в красивой букве “о” губами, разжавшимися в миг кулаками и той борьбой, что происходила в его голове в тот момент, когда Кливер наклонился ближе. — Ты об этом думал? О том, что все эти выходки начиная с Кембриджа были просто попытками донести до тебя, что я безнадежно влюблен, как сопливая школьница? Дарси, ты этого хотел? Дым растворился на губах горьким привкусом вишни и табака, кадык нервно дернулся под кожей, вызывая ядовитую улыбку на чужом лице. Обесчестил — женись. Вот о чем так громко вопил мозг Дарси, пока Кливер стоял перед ним. Он был в него влюблен? Он добивался его внимания? Он хотел за него замуж? Он собирался родить? Джентльменская натура уже давно позабыла и про Таиланд, и про тюрьму, и про вселенскую злобу и обиду на Кливера за то, что тот был абсолютно безответственным, прожигающим жизнь и портящим её другим дерьмом. Теперь он был для него той самой оставленной в беде дамочкой, в раз несколько похуже, чем Бриджит, и Дарси так отчаянно тянуло снова всех спасти, снова побыть этим рыцарем в сверкающих доспехах, что он упускал главное. Кливер не был кисейной барышней. — Так давай, сообразим. Но только когда ты наконец разберёшься в себе и перестанешь вести себя как грёбаный книжный идеал. Или рыбку съесть, или на хуй сесть. Вместе не получится, дорогой. И вряд-ли любил кого-нибудь кроме себя. И особенно, когда дело касалось гребаного Марка “мистера совершенство во плоти” Дарси.