Битое стекло

Ты бросаешь стекло любви —

Пусть смотрят.

Ты ударяешь и разбиваешь

Стекло настоящего счастья.

В глазах — глаза.

Свет моих очей стыдится.

Рука — в руке.

А в руке — а в руке стекло...

***

Он не может пошевелиться. В комнате темно, слишком темно — даже для помещения без единого окна. Это как возвращение в бойлерную. Туда, где Деймон вглядывался в сумрак до рези в глазах, чтобы понять, увидеть, осознать. Где у его ног лежал труп, ожидающий, когда его заметят. И Деймон не хочет знать, что ожидает его теперь — в этой темноте. Он пытается зажмуриться, но ничего не выходит. Словно у него внезапно отобрали контроль над каждой мельчайшей мышцей. И тьма медленно отступает. Она растворяется, как туман, открывая комнату. Мечущийся взгляд выхватывает предметы мебели, один за другим, следуя дальше и дальше, к двери, пока не... Пока не находит её. И всё замирает. Двинуть хоть пальцем всё ещё невозможно. Но если бы он мог, то сжал бы кулаки так, что они бы закровоточили. И ещё закричал бы, или начал всхлипывать, или тихонько выть, как самый жалкий трус, больше всего на свете желающий сбежать. Забиться в угол. Хотя бы просто... закрыть глаза. ...Пожалуйста, просто закрыть глаза, пожалуйста, пожалуйста, закрыть глаза, пожалуйста... Глаза Деймона остаются широко раскрытыми, а Ева делает шаг вперёд. — Привет, — произносит она ртом, который не должен иметь возможности издавать членораздельные звуки. Даже в полумраке видно её лицо, превратившееся в месиво обугленной плоти. Обгоревшая челюсть выхаркивает чёрную слизь при каждом движении. Скрипит, как заевший механизм. Совсем как тот конвейер, всего лишь несколько часов назад утащивший девушку в адскую бездну. Ева делает ещё один шаг вперёд. Она двигается немного неловко, словно кукла, не привыкшая быть человеком. Это совсем недалеко от правды. Её колени битком набиты ржавыми гвоздями. И ноги издают тошнотворный хруст при каждом рывке. И руки тоже. И шея. И спина. И грудь. Каждая её часть искорёжена до предела. Деймон пытается дышать ровно. Он может остановить её. Ведь смог он это сделать на суде, верно? Ему не нужно было рукоприкладство, коим пользовалась Грейс, чтобы донести свою точку зрения. Не нужны были искусные манипуляции и не менее искусные пыточные устройства Тозу. Он не позволил сбить себя с толку. Одними словами он пробил защиту, что выстроила вокруг себя убийца. Нерушимые доказательства были на его стороне. Именно они и спасли их всех. Сейчас ему всего-то нужно было спасти самого себя — не может же это быть сложнее, чем убедить в своей правоте тринадцать человек, верно? Эта мысль мелькает на периферии сознания. И исчезает за мгновение, стоит Еве заговорить вновь. — Жаль, что всё так вышло, — бормочет она. Шаг, шаг, шаг. Ей остаётся дойти до кровати совсем немного. — Ты тоже думаешь, как можно было это предотвратить, да? Так мало времени... Её рука слегка вытягивается вперёд. Изломанные пальцы нащупывают изножье, медленно проводя по нему — сначала влево, затем вправо. Словно она раздумывает, с какой стороны обходить кровать. Деймон помнит, что очки слетели с её лица, когда Ева падала в огненную печь. Почему-то сейчас они на месте — с расколотыми, почти выпавшими стёклами. Закоптившимися настолько, что за ними не видно глаз. "Мне тоже жаль", — хочет он запоздало ответить. Его мозг словно работает быстрее и медленнее одновременно. Это странное чувство, которому он не может найти объяснение. Мысли кажутся глыбами льда, летящими по склону со скоростью лавины. Комната размыта, но в то же время — видна с кристальной чёткостью. А фигура перед глазами — осколок, застрявший на грани между реальностью и иллюзией. Эта двойственность, наверное, убьёт его в конце концов. Наклонив голову, двигаясь, как манекен с проржавевшими шарнирами, Ева начинает идти влево. — ...и полное отсутствие выбора, — продолжает она. В голосе сквозит эмоция — еле заметный, рассеянный луч. Что-то, похожее на сожаление. — Мы могли бы подумать об этом вместе, верно? Теперь-то, когда всё закончилось, времени у нас предостаточно. Время? Нет у них и не было никакого времени. Ещё с того момента, когда человек в козлиной маске появился из дымного облака и провозгласил о предстоящей мясорубке, Деймон слышал это тиканье невидимых часов. Отсчёт до первой крови. Отсчёт, которого не замечал больше никто — все они были оглушены своим проклятым идеализмом. Все, кроме них двоих. Ева встаёт прямо перед ним. Присаживается на кровать. Деймону вдруг становится так жарко, что рубашка мгновенно прилипает к спине. Он всё ещё не видит её глаз, но почему-то думает, что их взгляд за изломанным стеклом очков... печальный. Сожалеющий. Смотрящий в никуда и вместе с тем — заглядывающий в самую изнанку души. У неё всегда были такие прохладные глаза, похожие на затянутую туманом прорубь. Если бы это был вчерашний день, он бы взглянул на неё в ответ — с вызовом. Ей, кажется, нравилась эта игра в гляделки, которую они устраивали каждый раз, когда оказывались поблизости друг от друга. Ему — стыдно признаться — тоже. Маленький общий секрет, предварявший каждый их диалог. В какой-то момент Ева начала усмехаться, прежде чем отвести взгляд. В какой-то момент Деймон начал усмехаться ей в ответ. Если бы это был вчерашний день... Если бы. — Так когда всё пошло не так, Деймон? Хочется ответить: с самого грёбанного начала. Сейчас даже то, что они проснулись вместе в бойлерной тогда, кажется чьей-то злой шуткой. Или хорошо отрепетированным клочком чужого сценария. Может, так оно и было на самом деле. Потому что какая-то крохотная наивная часть Деймона хотела верить, что Ева действительно делала всё это не по своей воле. Потому что в ином случае... она действительно была Абсолютным Лжецом. Прикосновение обожжённых пальцев к щеке выдирает его из размышлений так же резко, как утопающего из воды. Острый край стеклянного треугольника впивается в кожу. — Я не хотела этого, — она покачивает головой, отвечая на его мысли. — Правда, не хотела. И теперь я думаю, что могла бы вернуться обратно на каждом этапе. Не лгать о своём таланте. Не выступать против Вольфганга после суда. Не всматриваться в тот постер слишком пристально... "Заткнись!" — так и хочется ему закричать. Заткнись-заткнись-заткнись. Просто замолчи. Слишком много "не", которые уже упущены безвозвратно. Всё упущено, слышишь? Ты мертва, Ева Цунака. А я схожу с ума. Если бы он мог, то заскрежетал бы зубами от бессилия. Он ведь прекрасно понимает, что это такое. Рациональная часть сознания услужливо подсказывает. Деймон до сих пор ищет для неё оправдания. После всего, что Ева сделала. После убийства. После попытки подставить Диану — и его самого. После выкриков и угроз. После "Я никогда никем ни для кого не была". И "Я надеюсь, что все вы здесь сгниёте". В его груди словно сплетается клубок из колючей проволоки. А Ева — нет, фантом Евы — продолжает гладить его лицо пальцами, обгоревшими до костей. Каждое её касание впивается в него болью. — Мне было страшно и я не хотела умирать, — шепчет она, наклоняясь к нему. Чёрных скользких пятен на её пиджаке становится всё больше с каждым выдохом. — И я говорила... слишком много того, что не имела в виду на самом деле. Ты не должен был это слышать... и я верила тебе. Просто в тот момент я, наверное, действительно вас всех ненавидела. Деймон вновь слышит в её словах собственные мысли. Эти глупые надежды, хвататься за которые — всё равно, что резать руки о битое стекло. Чувствовала ли она то же самое в свои последние мгновения? Очки Евы съезжают на кончик носа — оправа подрагивает, едва не разваливаясь на части — и он наконец-то видит её глаза. Блёкло-синие. И горечи там больше, чем он думал. Столько, что она переливается через край. — Всё закончилось, — тихий голос Евы касается края его губ. — Ты прощаешь меня? Простить? Он был тем, кто указал на неё. Отправил её на казнь, пусть и не имея другого выбора. Ведь иначе оказался бы на её месте сам — вместе с тринадцатью невинными людьми. И даже осознание этого ничего не меняет. Его руки словно до сих пор залиты кровью по самые локти. Как и руки Евы. И гореть в аду они будут вместе. В жуткой пародии на поцелуй она прислоняется своим ртом к его. Нижний ряд её зубов царапает его подбородок. Деймон не смог бы ей ответить, даже если бы захотел; он бессильно продолжает смотреть ей в глаза. Пока Ева дрожит, прижимаясь к его лицу снова и снова. Хватает его за руку, крепко переплетая пальцы, вонзая осколки в его ладонь. Будто пытаясь влиться в него своим существом. Перемешать их сознания, разбитые на части. Стать единым целым. И в её расширившихся зрачках виднеется отчаяние — знакомое. Нарастающее. Бегущее вместе с ней к выходу, ползущее вверх по конвейеру, хватающееся за ватную конечность манекена — и падающее в бездну. Утягивающее Деймона за собой.