Враги не предают

Дилюк вернулся в Мондштадт полгода назад. И конечно же, он сделал это в одиночку – под ручку Рагнвиндр вёл только вереницу шрамов разной глубины.  Сейчас же, спустя столько времени, он ощущает себя даже немного глупым в своей наивной надежде и ожидании чуда.  Год назад, когда Дилюк всё ещё стоял среди зимних пейзажей ледяной Снежной, где его домой звали холодные восточные ветра, десятый предвестник Фатуи сказал ему с обещанием в проблеске улыбки под белыми от прилипшего снега ресницами: "Возвращайся первым, а я обязательно догоню тебя, как закончу с некоторыми делами" — он не подкрепил свои лукавые слова ничем, просто растворился зелёной кисточкой в бушующем воздухе, словно его и не было здесь. Пурга сдувала с лесных елей снежные шапки. В ней десятый предвестник Фатуи и исчез, оставив после себя павлинье перо, что переливалось лазурным на блеске белого фона.  В ту ночь Рагнвиндр так и не смог догнать по ветру то единственное напоминание, а посылать в такую погоду своего сокола было бы убийством бедной птицы, которой он жертвовать не был готов.  Он ценил свою соколицу, ероша её перья, не для того, чтобы принести в жертву ради одного хладнокровного павлина.  В итоге от их вражды остались лишь секундные воспоминания и гадкие липкие чувства потерянности важного куска.  Дилюку такое не нравилось... Сидеть ждать на винокурне у окон, наблюдать за луной, за редеющими листьями деревьев, словно кисейная барышня в ожидании своего рыцаря. Зимняя пустошь Мондштадта стала его надеждой в том, что по паркету затрещат птичьи когти, а смуглая рука ляжет ему на плечо. По их традиции где-то ниже в эту же секунду обязан впечататься клинок, ведь десятый предвестник Фатуи всегда был беспощаден в таких приёмах – не совсем подлых, но под обманчивой дымкой доверчивости.  Что же, Дилюк был готов к ножу в непривычно для него сгорбленной спине, когда утренние лучи озаряли ряды виноградников.  Эти ожидание, надежда, обманчивые галлюцинации уставшего мозга, не совсем ясно откуда взявшиеся чувства привязанности, раздражали его вкупе настолько, что однажды Рагнвиндр хлопнул оконные рамы и больше никогда не ожидал павлина у себя дома.  Как минимум, он так думал.  Как максимум, он действительно раздражался от мыслей об этом.  Легче было отказаться сейчас, когда Дилюк понял, что не намерен ждать годами хлипкое обещание на одних словах между теми, кто дружить не привык, чем если бы прошло гораздо больше времени. Ведь таким образом это рисковало закрепиться в нем ещё одной отягчающей болью и ответственностью, которую Рагнвиндру пришлось бы тащить за собой через долгие годы – он не был готов.  Но под расцвет весны что-то меняется. Одним ранним утром его соколица притаскивает на внешний подоконник побитую тушку бедного почтового голубя.  Дилюк несколько сонных секунд бессмысленно старается осознать, пока его Бусинка не начинает клевать бледную щёку.  Что оказывается ещё страннее, Рагнвиндр выявился вполне в состоянии реанимировать бедную птицу, которая сейчас издавала довольные утробные голубиные звуки и резкими движениями головы осматривала мир вокруг себя.  Кажется, эти знания были чем-то из четырехлетнего путешествия.  Кажется, он снова невольно возвращался к воспоминаниям о жестоком человеке, который с трепетом относился к любой птице – особенно раненой – а потому безупречно умел их понимать и помогать. Потом случайно выяснилось, что он сам является птицей.  Десятый предвестник Фатуи никогда не делал этого, пока Дилюк болел в его – а точно ли та изба была его домом? – доме, словно это была та общеизвестная черта для наблюдательных, которую он никогда не собирался перед Рагнвиндром подтверждать, иначе это приравнивалось бы к слабости.  А Дилюк, к счастью, был тем самым наблюдательным, когда на грани отключки замечал картину, как предвестник просто отгонял его защитницу Бусинку от себя, шикал агрессивно и хмурился. Самое обидное тогда было, что она его слушалась, усжаиваясь обратно на ветку.  Сейчас же Рагнвиндр понимал – то было из другого чувства, что нельзя назвать предательством.  Упади Дилюк перед ним без сознания раньше, а не дерись до момента, когда обстоятельства решали исход битвы за них – и те мимолётные моменты с тихими фразами произошли бы раньше. Просто никто об этом не знал – не догадывался, что это было лишь вопросом времени. Хотел бы Дилюк хоть раз увидеть, как перелив лазури в мелких крошках на смуглых ладонях ерошил перья в обратном направлении у белой голубки на макушке? Конечно.  Но он каждый раз раздражался от этой мысли, поскольку выкинуть из головы выходило с ой каким трудом, а ведь ожидал, что будет гораздо проще. Он отталкивает покалывающие размышления и влажные мечты, поскольку этого человека – сомнительно, ведь он был птицей – больше никогда не должно появиться в его жизни.  Так было легче, чем ждать невероятных поворотов судьбы. Тем более, что он сможет сделать с одним из предвестников Фатуи в Мондштадте, если только не убить?  Им лучше вообще не встречаться, если думать логически...  И письмо, ранее надёжно привязанное к маленькой лапке голубки, сейчас подтверждало эту мысль выпавшим сознанием из этого мира. "Десятый предвестник Фатуи мертв. Выясняем подробности." — гласила жестокая бумага правдой, к которой Рагнвиндр не готовился.  Да, они все ещё не были друзьями и по факту ими быть не могли, ведь стояли по разные стороны одной баррикады.  Да, Дилюк решил отпустить эту встречу и жить так, как жил до этого, так, как живут обычные люди с огромным бизнесом – занимаются этим делом и развивают его.  Рагнвиндр помешивает несколько чайных крошек на дне кружки с ромашковым чаем от его заботливой Аделинды, которая даже вопросов не стала задавать про его потерянное состояние и просто провела своей ладонью по опущенному плечу, прежде чем принести даже не чашку, а целую кружку чая. Дилюк теряется в чувстве глубокого траура, он выполняет свои рабочие дела абсолютно автоматически, хоть и старается ими перебить тёмное ощущение изнутри, ком в горле.  Пытаться внутренне оторвать от себя человека и не ждать от него ничего, особенно когда не слишком был с ним знаком – одно. Но знать, что этот человек мертв – абсолютно другое.  Рагнвиндр разрешил себе допускать мизерную вероятность того, что его информаторы ошиблись, особенно, когда в момент падающих на дорогой стол кляксой чернил, он не мог напрямую наблюдать реакцию Фатуи, снующих по городу, словно крысы. Сегодня ночью у него снова будет много работы. Он должен убедить свою мимолетную дрожь в руках, что это всего лишь ошибка информаторов, что их попытались обмануть, что... Они же и до этого ошибались, верно?  Такую сложную информацию нужно ещё добыть и плевать на то, насколько пышными проводятся похороны предвестников, они должны были ошибиться в этом, иначе... Иначе что? Он откладывает панику на мнимое спокойствие, глубоко вздыхает, заново принимаясь за работу.  Что-то гневно зажигается внутри него, но он игнорирует это старое знакомое ощущение текущего огня по венам.  Не сейчас, с этим он разберётся потом. Дилюк хватает свой чёрный плащ и перчатку с глазом порчи в ящике из-под кровати как только на город опускаются первые сумерки.  Он сильно рискует, ведь до заката его гораздо легче заметить, поэтому, оставляя Бусинке её положенный кровавый ужин в вольере, Рагнвиндр отправляется в разведку один.  Его действия наполнены чрезмерным объёмом эмоций. Они выливаются из горечи в дерганных движениях, нетерпении, когда Фатуи в лагерях действительно выглядят встревоженными, бегающими туда-сюда словно замеченные на стенке тараканы.  Дилюк в порыве не совсем замечает как стрела задевает его плечо, образуя весомую рваную рану, но зато прекрасно ощущает в руках напряжение вздутых вен и дрожь чужого тела.  Теневые цепи сковывают тело фатуйца застрельщика, пока Рагнвиндр сквозь птичью маску ловит взглядом каждый хрипой вздох молодого фатуйца.  — Рассказывай, что произошло, — низким голосом требует Дилюк, встряхивая за грудки испуганного мальчишку, что моложе его самого.  Тот ломается недолго, совсем испуганный вариантом смерти, ни капли не преданный своим организации и командиру. Рагнвиндр совсем не удивлён, что даже среди фатуйцев есть такие.  Дилюк тоже не знал, что нужно было делать, когда Эрох предложил замять среди людей дело о подвиге его погибшего отца.  — Командир... Погиб, — хрипит мальчишка, а после Рагнвиндр сжимает цепи сильнее, прикрывая глаза, когда хрипы поломанного тела сваливаются наземь.  Он не тратит своё время на то, чтобы спрятать тела под землю.  Они должны находиться в крошке своей мёрзлой Родины, а не здесь.  Приходит он домой почти перед самым рассветом, жуть какой уставший и морально, и физически. Вся та тоска накатила на него с новой силой вместе с усталостью. И хоть он привык к такому за своё не самое радужное приключение за ответами, это всё ещё утомляло его в весомой степени.  Он не ожидает, что в момент, когда он обопрется ладонью на стену рядом с оконной рамой, в неё ощутимо прилетит кинжал, разбивая в хлам глаз порчи.  По стене струёй течёт горячая кровь прямо на пол, а на кровати восседает высокая фигура.  На пол спадают яркие перья павлиньего хвоста, в единственном видимом глазе горит интерес, хитрость в изломе брови, голова опирается на лицевую сторону ладони, нога на ногу, чуть ниже оскал белых зуб и сладость тихого сейчас голоса: — Давно не виделись, Дилюк Рагнвиндр.