Бумажный чародей и музыка сфер

      Он удивленно хмурится, скользя взглядом по строкам. Будто впервые видит. Сжимает лист в руках, подносит к глазам — хотя я уверена, на все сто процентов убеждена, что он помнит текст наизусть. Придуривается? Скорее развлекается.       Он говорит медленно, спокойно, чуть скучающе. Не повышая и не понижая тона — идеальная волна, угасающая к концу фразы. Он смотрит исподлобья, поджимает губы, скашивает взгляд. Издевается? Нет, иронизирует.       Мне нравится смотреть, как он не в силах сдержать улыбку, как он дергает уголками губ и смотрит куда-то вдаль, нам за спины, слушая безумный хохот кого-то из собравшихся. Во время шуток он всегда так безмятежен, равнодушен, отстранен; ему плевать, кого высмеять — девушку ли, парня, брата, коллегу, незнакомца. Но слыша смех, аплодисменты, безудержные хлопки по ногам, когда аж задыхаешься от непрекращающегося, истеричного хихиканья — о, он словно оттаивает. Словно оживает на мгновения, что длится реакция, а потом насильно запихивает себя в панцирь серого уныния.       Он не смеется во время своих шуток. Не улыбается даже. Ему не стыдно, не боязно, не отвратительно говорить все желчные и обидные вещи, от которых люди готовы падать со стульев и кататься по полу в припадке. Он играет.       Не выходя из образа, он прощается со слушателями и спускается — далеко-далеко. Во тьму. Ко мне.       Нас ждут холод и одиночество, сквозняк по шее и бесконечное беззвездное небо. Я развожу костер, слушая его старые-престарые рассказы о девушке, которую ему так и не удалось рассмешить, или же безумные теории о том, что люди с афиш следят за прохожими. Он говорит об этом с усмешкой, громче, чем раньше, хоть кроме нас здесь никого и нет. Я улыбаюсь и молчу, разрывая для розжига тексты его выступлений.       Он сам протягивает их мне. Он прикрывает глаза, слыша очередной хруст.       Он смотрит в огонь и смеется. Отчего я желаю того же?