Бумажный чародей и музыка сфер

      Наше знакомство не задалось с самого начала.       — Хочешь взглянуть на тайное кладбище в лесу?       Я медленно повернула голову, болезненно предвосхищая острые кончики перьев в подушке. Они в самом деле впились мне в щеку, как игривый котенок — в голую ногу хозяина. Премерзкое ощущение. Выкинув из головы неуместные мысли, я прищурилась и вгляделась в незнакомого парня, сидящего в шаге от меня. Он едва ли улыбнулся в ответ.       — Почти что полсотни могил, спрятанных на тихой опушке, — сыпались с его медных, почти что ржавых губ нежные слова. Голос у него и впрямь был особенный — слабый, мягкий, медовый. К несчастью, мед я ненавидела. — Никто и не узнает, что мы там были. Наши следы закроет травой и смоет дождем — поверь, я приходил туда уже много-много раз.       Прикосновение его рук было таким родным, таким знакомым, словно мы знали друг друга всю жизнь. Он гладил меня по волосам, зарывался в них пальцами — о, какими чуткими и прохладными они были! — массировал за ухом. Но лицо его при этом оставалось непроницаемым и будто бы злым; он хмурился, не сводя с меня взгляда, а я не смела оторвать глаз от темных пятен на его коже.       Формой своей они напоминали маску — невидимую и несовершенную, но существующую. Два бледно-лиловых пятна по краям глаз, бордовые линии — повторения морщин, кривая черта — поперек переносицы и еще одна, едва заметная, размазанная капля посередине носа. Чем больше я всматривалась, тем четче в голове складывалась общая картина — пара огромных овальных полостей, напоминающих крылья мотылька, севшего моему ночному гостю на лицо.       — Скажу по секрету, — заговорщически прошептал он, склонившись ко мне. — Ни у одного мертвеца там нет головы.       Его рука накрыла мою ладонь, лежащую на одеяле, и наши пальцы переплелись. В его прикосновении ощущалась нежность, согревшая мне сердце. Я бы хотела приподняться и прижаться губами к его растрепанным коротким черным волосам, но под его злым взглядом я не смела дернуть и пальцем, и потому лишь смотрела и любовалась им.       Как, верно, странно он выглядит! Ночь такая жаркая, такая до одури душная — но он холоден; ни капли пота не видны на его бледной, болезненно тонкой коже. Черная майка кажется слишком большой ему; я могла бы пролезть под нее руками и обнять его, и никто бы не заметил разницы.       Он был так худ, что даже сквозь плотную ткань можно было бы пересчитать его ребра. Склони он голову — и я бы разглядела шейные позвонки. Повернись к окну — и стали бы видны скулы.       Я чувствовала себя до странного очарованной.       В повисшей тишине шелестели тонкие шторы, раздуваемые ночным ветром. Парень сидел напротив и загадочно улыбался. Бережно держа меня за руку, он ласково рисовал круги на моей ладони. Будто бы ждал чего-то.       Пробило без пятнадцати два.       — Почему? — выдавила я первые слова за всю ночь. Голоса не хватило ни на «ты пришел», ни «именно я», ни «у них нет голов» — даже последний звук вышел каким-то сиплым, вылетевшим вместе со вздохом. Глаза защипало от слез; я лежала, не в силах пошевелиться, и смотрела на темные пятна, похожие на укусы бабочек.       В свете фонаря за окном сверкнуло лезвие ножа — острого, холодного и серого, как и глаза незнакомца.       — Тебя предупреждали, — прошелестел парень, трижды целуя меня — в переносицу, в висок и в ямочку над губой. Рот наполнился привкусом ржавчины и мяса, мерзлого, застаревшего и отсыревшего. — Не открывай окно этой ночью.       Он мягко перевернул меня на спину, а затем провел кончиками пальцев по щеке. Глянув на выключенный кондиционер, белеющий за его спиной, я грустно улыбнулась и закрыла глаза.