Бумажный чародей и музыка сфер

      Доменик Ав’Алон ставит ногу на сундук с крупицами души и угрожающе выставляет перед собой шпагу. Магия на конце его посоха светит недобрым, янтарным огнем, окрашивая крипту желтым. Кензо сглатывает и покрепче сжимает деревянное оружие. Не на такого противника он рассчитывал. Далеко не на такого.       — Назови четыре теории магии, сын, — говорит первый чародей, и из его пожелтевших от десен течет черная кровь, с шипением капая на каменный пол.       Кензо так наслышан о смертоносных способностях восставшего из мертвых, что даже не успевает удивиться тому, как Доменик решил его назвать. Оторопев, он не может вспомнить ни единого заклинания, ни единой сферы, способной спасти его от верной гибели. Минуту он даже раздумывает о том, что побег от мертвого чародея не будет считаться проявлением малодушия, но взгляд на сундук останавливает его от этого.       Ему нужны крупицы души. Он обязан получить их любой ценой.       — Почему ты не отвечаешь, сын? — спрашивает мертвец. Кензо непонимающе приподнимает бровь. Сын? У Доменика Ав’Алона был только один ребенок — дочь, развязавшая эту треклятую войну и темными искусствами оживившая собственного отца. Который сейчас недвусмысленно целится юноше в шею.       Молодой чародей делает робкую попытку телепортировать сундук на свою сторону, но мертвец что-то шепчет, и магия на конце его посоха темнеет до кровавой бронзы, окружая Кензо непроходимой стеной. Поднимая шпагу, Доменик сходит со своеобразного постамента, шурша рваным плащом.       — Ты разочаровываешь меня, сын, — говорит восставший из мертвых, занося над противником оружие.       Кензо зажмуривается, понимая, что это конец.       Внезапная пуля с хлопком влетает в лоб первого чародея, и он падает оземь; плащ оседает на нем, как крылья мертвой бабочки.       Кензо испуганно оборачивается, но замечает за плечом лишь блеск огненно-рыжих волос и сверкание стального набалдашника трости — все остальное распадается бледно-зелеными искрами и исчезает в пустоте.       Как странно, думает он, что от чужого мертвого внутри отца его спасла собственная мертвая мать.