Как раньше уже не будет

Олег тихо гремит посудой на кухне. Пока Серёжа лежал на капельницах и искусственном дыхании, потом на препаратах, Волкову кусок в горло не лез, не то, что что-то готовить. Потом еще две недели подбора всех возможных таблеток. Желание Серёжи просто забиться в дальний угол и выть, что Олег ненастоящий и Птица, чуть не перерезавший оной «галлюцинации» горло. А сегодня вот. «Мир настолько очистился, что волки вернулись на кухни» как Волков довольно сегодня промурчал, выставляя глубокую миску на стол и уже разогревая сковородку. Видимо, у него в планах было перепачкать половину посуду в доме. А Серёжа заставил уйти себя в другую комнату. Именно, что заставил, хотя все нутро говорило ему продолжить сидеть рядом. Не прогонят же. Ему все время кажется, стоит только выпустить Олега из вида, как он пропадёт. Даже не умрет, а просто растворился холодной дымкой где-то между коридором и кухней. Хотелось вцепится в Олега. В его Олега всеми ногтями. Загнать когти прямо под кожу и уложить рядом с собой мягким комом тепла и воспоминаний. Просто влипнуть в бывшего наемника, как комар в твердый янтарь. Кажется, это отблескивающее жёлтым желание видел даже Волков, но, судя по всему, не протестовал. Он вообще упрямо его не боялся. Хотя знал побольше остальных, перекопав все документы Рубинштейн, а может даже больше. Он Серого на ночь даже запирать отказывается, упрямый засранец. Уж кому так верит, непонятно: таблеткам, которые на этот раз ядовито зеленого цвета и вроде помогают Серёже, который предпочтет воткнуть себе нож в печень, чем кому-то в очередной раз навредить, или себе, в наивной самоуверенности что, если у «птички случится приступ пиромании», Олег, в принципе, успеет это предотвратить. Но, в любом случае, они вдвоем просто держали все оружие подальше, смотрели, чтобы таблетки стабильно и точно пились. Следили вдвоём, потому что Серёжа себе не особо и доверяет. Чего стоит его отступившей шизофрении создать в баночке на одну таблетку меньше и внушить, будто он её уже пил, когда она выблеванная уже смыта в унитаз. Но этого недоверия к себе было слишком много. Так что в первые недели Олегу было проблематично в душ одному сходить, не то, что побриться или что-то готовить. Разумовский таскался за ним настойчивой бледнеющей тенью. Тоже две недели. И поэтому Серёжа сейчас сидит в другой комнате. Упрямо так сидит. Нахохлившись на стуле как воробей в морозы. Он мало что может дать в нынешнем своём состоянии, но личное пространство и индивидуальное время было той малостью, на которую он способен. По крайней мере, очень постарается. Сквозь оконное стекло вечернее солнце медленно опускается за горизонт, окрашивая небо в теплые оттенки персикового и розового. Не такого кричащего розового каким бывают сейчас окрашена детская сладкая вата, а такой благородный. Кварцевый. Подвески с ним еще продаются везде на побережье туристам по заломленным ценам. Ветер едва слышно колышет дерево вблизи окна. Раньше еще маленькие ветки мелодично стучали в стекло, но это раздражало обоих, в особенности Олега, у которого на это были, видимо, свои ассоциации, так что отростки были быстро устранены. Далеко слышен звук проезжающих автомобилей, хоть и ездили здесь редко. Не было даже молодежи, которая как раз любит погонять и подрифтить на краях прибрежного города. Фигура Серого, привычно сгорбившись, сидит над листом бумаги. Взгляд устремлен на злосчастный кусок бывшей древесины, он словно пытается уловить ускользающую мысль, которая всё время уползает от рук и мозга, как скользкий могильный червяк. Такое случалось время от времени от нейролептиков, так что чувство нельзя было назвать прямо непривычным, но и любви оно не прибавляло. Сережа держал в руке карандаш, легкий и холодный. Скрупулёзно заточенный до остроты канцелярским ножом. Олегом разумеется. Брать в руки хоть что-то режущее Серый отказывался наотрез. Карандаш, кажется, забытым жестом крутанулся в руке. Заточил так заточил. Острым грифелем можно было не то, что глаз проткнуть, а шею вспороть при особом желании. Сколько времени прошло с тех пор, как он не рисовал? Именно рисовал? Именно плавно вести линию, вырисовывая контур и очертания фигуры, а не резко водить карандашом по бумаге отрывистыми грубыми линиями. В сущности, наверное, не так и много. Год. Чуть больше. Чуть меньше. Такое чувство, что это происходило очень давно. Тоже не новое ощущение. Только горчащее немного на языке. Вздохнув и закусив уже и так потрескавшиеся губы, Разумовский опустил взгляд на белый лист. С усилием закрыл глаза, пытаясь вспомнить те ощущения, когда линия медленно плывет по полотну. Чертя что то, что хочется ему самому. Не потому, что так сказал психиатр или кто-то его в голове. Просто потому, что ему так хочется. Просто порисовать. В детстве и юности килотонны бумажек изрисовывал. И нравилось же. Это ведь как кататься на велосипеде. Просто нужно вспомнить, какого это. Наверное. Первый штрих оказался неровным. Вместо плавной линии он нарисовал что-то похожее на искривлённый шнурок. Попытка изобразить человека завершилась неудачей: получилась скорее клякса, чем фигура. Можно было, конечно, притянуть, что это толстый человек в уклон в сюрреалистичность, но даже на это не тянуло. Основные черты сбивались в самые неожиданные изломанные формы, а на листе появлялись лишь смятые контуры. В тускло освещённой комнате, где единственным источником света была настольная лампа с мягким желтым светом, на столе лежит карточка, но Разумовский прицельно смотрит в никуда, чтобы не видеть кляксу с красными включениями. — Дорогой мой. Что вы тут видите? Или свое мнение нам хочет сказать Другой? Рука безжалостно сжимает лист в неровный шарик. Первый блин действительно летит на пол комом с такой небрежностью, будто не Сереже его потом поднимать и нести в мусор. Следующий лист вновь под карандашом. Только, видимо, сегодня он обойдется без блинов. Получаются лишь уродливые комья. На листе возникало нечто неопределённое — фигуры, которые больше напоминали искривлённые тени, чем реальные человеческие образы. Вновь шелест сминаемой бумаги. Уже несколько неудачных попыток лежат на столе и сметаются с него нервным движением руки. Фигуры выглядели изломанными, с ножками, которые словно пронзены болезнью, наклонёнными и перегнувшиемися в неестественных позах. Каждое движение карандаша лишь усиливало этот эффект, создавая хаотичные линии, которые не могли найти друг друга, постоянно дрожащие и рвущиеся в разные стороны. Странные искажённые позы вызывали ощущение движения, как будто эти существа на самом деле живут, но каждая мышца искажена напряжением в неестественной позе на изломе. На полу уже собиралась куча скрученных рисунков. Какие-то Серёжа даже не использует со второй стороны, словно неудачный рисунок может просочится сквозь слои бумаги и проступить уже на другом силуэте. От излишнего давления на карандаш заточенный кончик с щелчком отскакивает от основания. Графитовые крошки пачкают бумагу серой дымкой, когда Серёжа судорожно движением убирает мусор с листа, лишь больше размазывая пыль. От тупого карандаша линии становятся все толще. Плавность линий давно не имеет значения. Снова почти чёрные размашистые линии. Серая, как грязь, пыль остаётся на пальцах от прикосновения к ним. Эскиз за эскизом, он сминал множащиеся листы, будто Разумовский хотел покрыть ими весь пол. Они приземлялись туда с лёгким шуршанием, словно выражали недовольство самим своим существованием. Он рисовал лишь серым простым карандашом, но рисунок, кажется, сам оживал на его глазах, приобретая цвет и, казалось бы, такую желанную жизнь в рисунке. Сквозь тьму пробивались её жёлтые глаза — как два ярких фонаря в кромешной тьме. Запах огня. Огонь будто больной. Он пожирает не дерево, отдавая взамен запах чистового пламени. Нет. От огня идет черный дым. Вместо дерева он плавит зловонный мусор. Пластик, тошнотворное масло отходов, плохо плавящаяся дешевая одежда из синтетики. К самому горлу подступила желчь. Щекотит ноздри отвратительный до рвоты запах гари. Вокруг царила удушающая тишина, прерываемая лишь огнями бушующего пламени где-то внутри. Кажется, если его правда вырвет это будет пламя, которое лишь усугубит пылающий где-то далеко костер. Большой костер. Когда все догорит, можно порыться в пепле найти хрупкие от жара закопчённые кости. Даже коронки зубов этой твари не поплавились. Сергей зажмуривает глаза до пятен на обратной стороне век. Смять рукой чертов рисунок. Карандаш, звонко отстукиваясь от ламината, укатывается куда-то под диван. Разумовский дышит судорожно, будто только что сейчас бежал. Или тащил три тела без сознания на место их казни. Но, открыв глаза, Серёжа не видит никого даже боковым, более склонным к предательству зрением. Только запах дыма отчего-то не пропадает словно, «птичка пироман», как иногда иронично кликал ее Олег, правда проснулась и таки подожгла штору. Разумовский срывается с места так, что стул опрокидывается на пол. — Олег… Запах дыма не пропадает, потому что это и не галлюцинация. — Олег! — он распахивает дверь на кухню так, что она ударяется об стену и отлетает обратно. Волков стоял, оперившись об стол, безразлично глядя как серый дым, валивший из духовки всасывала запоздало включенная вытяжка. Зубами Олег держал зажжённую сигарет, видимо, рассудив, что кухня и так пропахнет насквозь дымам и без разницы, примешается туда табачный или нет. — У меня пирог сгорел, — Всё-таки поясняет, хотя все и так было понятно. Серёжа даже замирает на мгновение от странного диссонанса. В затылке отдалась что-то далёкое-далёкое, казалось, из прошлой жизни, если не из позапрошлой. У Олега никогда ничего не сгорало. В той общаге, в которую они заселились, когда выперли из детского дома, была отвратительная духовка. Ей было лет двадцать, наверное. Она была засаленная, что хоть как-то решалось её генеральной отмывкой, превозмогая рвоту; вот только мало того, что у неё не работал встроенный термометр, так и температуру она выдавала, казалось, исключительно какую хотела. И ведь не сгорело же ничего. Олег выдрессировал это старую брюзгу или, скорее, просто научился воспринимать температуру по ощущениям. Теперь ощущения Волкова противно дымили в новой хорошо отрегулированной духовке. Олег все не может отвести от неё взгляд, будто она крупно его подвела. — Можно просто срезать горелую корку. — Неуверенно делает шаг вперёд. После… всего его отчаянно тошнило из-за запаха дыма. Психиатр называл это обыкновенной психосоматикой. — Будет пирог такой. С дымком. Олег качает головой, щелчком отправляя окурок в раковину. — Он внутри не пропекся. Серый прикрывает глаза, с каким-то даже извращенным наслаждением вдыхая запах гари. Внезапно дым при Волкове оказался обычным дымом без каких-то подтекстов. Дым. Просто последствие горения. Серёжа осторожно подлезает под чужую руку. Олег понятливо его приобнимет. И они стоят вот так неуклюже скособочившись, кажется, целую вечность, наблюдая, как весь дым благополучно ушёл в гулящую решётку, оставляя за собой только запах. Тихо пошипевшая остывает, и доза с напрочь испорченным пирогом обрамление сгоревшей и от того слишком ломки пергаментом. Олег поворачивается к собеседнику, просто утыкаясь лбом в чужой висок. — Что это у тебя? — с каким-то мазохизмом Серому нравился новый голос Волкова. Он стал глуше и чуть похрипывал. Серёжа чуть разжимает руку, напрочь забыв о бумажке, которую тогда поспешно смял. Рука вновь мнет ни в чем неповинный рисунок. — Да так — комок неумолимо летит в ту же раковину, куда недавно был отправлен окурок — Фигня какая-то. Олег лишь притягивает собеседника поближе. Ну фигня и фигня. Разумовский сам не против притянуться. Теперь сам укладывается подбородок на чужое плечо и в порыве своей какой-то своеобразной нежности тихонько дунул куда-то в разорвало еще недавно пулей ухо. Как-то с ужином у них сегодня не сложилось. Сегодня как-то вообще. В такое время нормальные люди уже как два часа поужинали, но Олег не рассчитал, что у него уйдет столько времени на готовку, да еще и впустую. — Знаешь. Я совсем не голодный что-то. — можно было, но от чего-то отчаянно не хотелось будто усугублять чужой провал. Или он просто опять себе надумывает. По ответному скептическому взгляду Олега Сергей буквально может прочитать язвительное «да ты всегда неголодный, анорексичка несчастная». Разумовский отвечает беспечным взглядом невинного ангела, который вечно прокатывал на взрослых в их детстве. На таких же взрослых инвесторах, кстати, тоже прокатывало. Только Олег не велся. — Может, ты просто тот свой чай заваришь? В пиалушках. Серый слышит, как где-то в глотке чуть ниже кадыка у Олега рождается насмешливое хмыканье. — В амрудах. Прекрасно ведь Олег знает, что не любит Серый этот чай. Он ему крепкий горький и невкусный. Даже сахар не добавишь. Про молоко с маслом и солью Олег вообще молчит. Даже не предлагал никогда. — Ага. В них. Серёге по душе химозная шипящая газами сладкая водичка, которая в их детстве хорошо так перманентно красила языки. — Заварю — Соглашается ещё так покорно. Как наложница султана самодура. А в глазах смешинки и хитрость визирей. И правда заваривает. Первый раз, как положено, выливает первый кипяток с заваркой. Потом, прошипев что-то неразборчивое, выуживает из раковины окурок с рисунком, отправляя это всё-таки в мусор. Потом что-то там еще шаманит, подсыпая в чайник для заварки то из железной банки, то из тканевого мешочка что-то, по мнению Серёжи, вообще смутно смахивающее на чай. Но Разумовский в это дело вообще не лезет. Карябает только карандашом на салфетке что-то. Машинально скорее, будто в сознании осталась лишь пародия на старую привычку. Выходит, не то, чтобы волк. Скорее какая-то полу мультяшная на него карикатура с косящими глазами. Но не выкидает, просто положа рисунок в карман. Как Олег и предполагал, Серый упрямо давится чаем, стоически выпивая одну порцию, когда за это время Волков выпил три. Добавку он даже не предлагает, хотя Разумовский и показывает, что это все, конечно, очень вкусно и замечательно. Молча сочтясь на том, что на сегодня активностей хватило, они укладываются спать. Предварительно закрыв дверь в спальню на два замка и убрав все мало мальски опасное. Серый хоть и пьет перед сном чуть ли не двойную дозу лекарств, обещать то, что вторая личность не проснется, пока он не активен, не мог. Он бы и Олега из комнаты выпер для его же безопасности, но как-то никогда не получалось. Сережа оправдывал себя тем, что из-за таблеток он совсем устает под конец дня, хотя это довольная жалкая причина. Не менее жалкая чем та, что у него просто не поднималась рука его прогнать хоть и спать друг с другом им уже неудобно. Они все никак не могут улечься нормально. Это была как цепная реакция. Один сдвинется другому, нужно руку по-другому положить. И так по кругу. Совсем отвыкли спать друг с другом. Волкову вечно слишком мягкая кровать или диван, так что он норовит улечься на полу, просто спихнув туда же одеяло с подушкой. И спит по новоприобретении привычке, которой Серёжа совсем за ним не помнил — лицом к двери и у окна. Он хочет слышать буквально каждый звук. Да и открытое окно приятно холодило спину. После душной Сирии Олегу было всегда жарко. Разумовский же норовит запереть вообще все окна и отделаться от мысли приковать себя наручниками к батарее хотя бы на то время, пока спит. Он бы приковал, поддавшись навязчивым мыслям, но Олег не одобрил бы подобное паломничество. Подушка у Серёжи тоже летела на пол, но просто от того, что он разучился на ней спать. Да и сложно её куда-то впихнуть, когда накрываешься одеялом почти с головой, скручиваясь в три погибели. Серому нужна тишина полная, которая разве что разбавляется чужим дыханием. За последний месяц стоило бы смирится, что у них полная пастельно-спальная несовместимость. Но они всю жизнь не ищут легких путей. Тут тоже не оригинальничают. Кое-как они укладываются с комфортом. Олег чуть ли не полностью залез на друга. Наверное, залез бы и весь, но пулевое все еще берег. Чужая темная голова лежит на груди будто в том, чтобы слышать чужое сердцебиение было чем-то важным. Серый рассеяно водит пальцами туда-сюда. Спина будто запретная зона, и он не касается ее и пальцем. Нет, Волков ничего ему про это никогда не говорил, не отстранялся, вообще никакой негативной реакции на этот жест, но это… чувствовалось? Так что рука скользит по продубленному солнцем затылку совсем осторожно, на грани касания по ушной раковине с разорванными краями. С каждой секундой тишины его, кажется, все больше утягивает в собственные раздумья. Олег не говорил, что это Серёжа сделал. Чуть не прострелил ему голову. Наверное, чтобы Серёжа не начинал каждый чертов день с извинений. Но он сам догадался по тому, что Олег не сказал прямо, кто это был. Не извинялся. За это, по крайней мере. Это было явно не то, что нужно было Волкову. Что только нужно? Кто его знает. Он вообще изменился. Особенно Разумовский это чувствовал в этом стеклянном взгляде в никуда. Хорошо, если в стену, но волосы вставали дыбом, когда на человека. Две черные дыры, безразлично глядящие ледяной глыбой. Если в собственных отблесках желтизны Сергей видел безумие, то в этих серо-голубых тупой расчет. Это мысль была оглушительно в своей звонкости. Олег может убить человека. С играючей легкостью любого, кто подумает ему помешать. Кого угодно. Вообще кого угодно. И не испытает при этом ничего. Они не говорят о том, что было, когда они были порознь, но, наверное, видели друг друга с невозможной четкостью, как врачи видят сросшиеся от перелома кости. Что-то, у каждого свое, перемололо часть организма в кашу. Какие-то органы превратили в пюре, а потом их засунули обратно в распотрошённое нутро, будто никто не заметит. Может, никто бы не заметил, если бы рыжий труп остался на полу телестудии истекать кровью, а сумасшедший террорист подрывник не дожил бы до суда в собственной одиночной камере. Но сложилось по-другому. Волков вцепился в него всеми зубами, выцарапав у всех, включая смерть на чистом упрямстве. Выцарапать-то выцарапал, но его ли? Того рыжего мальчишку из собственного детства или маньяка пиромана, на чьих руках детская кровь. Олег никогда не страдал оптимизмом. Он-то точно понимал — как прежде уже не будет никогда. Понимал же? Как будто Волкову это так уж и нужно. Лишь смутный призрак человека из прошлого. Гадостного прошлого, чего уж. Хотя и реальность не слаще. А может это и нужно. Может вот так вот лежать в этой просто до прекрасного оглушающей тишине. Лежать и слушать чужое сердцебиение, заперев себя на все замки. Будто в унисон его мыслям Олег глубоко вздыхает под рукой, а тело чуть опадает в полном расслаблении, хотя и до этого мышцы не были так уж напряжены. — Серый — тихо бурчит, хотя слышит по дыханию, что собеседник не спит. — М? — Я слышу, как у тебя живот урчит. Серёжа выдохнул пародией на смех от того, как это звучало. Он в это вслушивается? — Пиздабол. — припечатывает вроде жестко, но нет в этом ни злости, ни негодования. Вопреки мрачным мыслям уголки губ приподнимаются в тени улыбки. — Угу. — в подобие извинения утыкается лицом в чужую макушку. Чужие волосы, кажется, до сих пор пахнут песком и жаром, хотя, наверное, это Сергей уже точно себе придумывает. Нос буквально зарывается в густую копну в приступе какой-то невозможной нежности. Подбородком можно почувствовать бугорок заросшей кожи ближе к макушке, но закрытого волосами. Разумовский не помнит этого шрама. Наверное, потому что он образовался уже после него. Сколько таких еще? — Волче… Голос звучит глухо, почти шёпотом, как будто Сергей боится потревожить этот хрупкий момент. Он даже не знает, что хочет сказать. Чувство, что за последний год он совсем разучился говорить. Подобрать слова сложно от того, что не знает, что вообще стоит сказать. Как будто просто хочется передать все мысли по блютусу и дело с концом, но в реальности это так не работает. Он ощупью бродит по потемкам своих сбивчивых мыслей, пытаясь уцепиться хотя бы обрывок фразы, которая оказалась бы подходящей. Говорить одновременно ни о чем и слишком о многом. Весь язык превратился в тугой узел, а мысли стали слишком сложными, чтобы выразить их словами. Как вообще можно передать что-то на уровне ощущений? О том, что видит. Просто видит, насколько Олег изменился. Олег стал другим. Иногда пугающий до дрожи. Но в то же время — всё ещё своим. Он видит, как его искалечили. Или то, как Олег искалечил сам себя. И что не Серёжа ему тогда нужен. Потому что он ничего не даст ему кроме неопределённости и опасности. Что не дал ничего больше с того гребаного дня, как простелил ему ухо и прострелил бы и голову при большем везении. Что как раньше с ним вообще не будет. Он лишь переломает все оставшееся от прошлой жизни, включая воспоминания. А Олегу и слова не особо нужны. Просто смотрит в чужие глаза и текучим, заторможено-медленным движением упирается своим лбом в чужой. С даже каким-то нажимом упирается, будто хочет вдавить свою уверенность прямо в чужой мозг. — Без вариантов, Серый. Без вариантов. И Серёжа выдыхает, смотря прямо в чужие глаза. Внезапно даже для самого себя расслабляется челюсть, которую сжимал, сам того не замечая. А сейчас от чего-то хорошо. От лёгкости, которая пройдет, наверное, всего лишь через пару секунд; но пока она еще есть, Разумовский запускает руки в чужие волосы, сокращая расстояние между ними до абсолютного ноля. Потрескавшиеся губы касаются совсем легкого и незаметного, полупрозрачного шрама у брови, того, что ближе к переносице. Потом уже смелее, к грубому рубцу почти на макушке, о происхождении которого до сих пор не знает. Да у них вариантов и правда, кажется, не осталось. А может и не осталось еще тогда, когда двое одиноких странных мальчишек встретились, может, когда вместе вышли из дома сирот, может, когда один стал мерещиться другому или когда другой сорвался из эпицентра военных действий за другим. И будет и день, и два, и десять. Не как раньше. Так уже не будет. Никогда. Но будет по-другому. И выбора у них правда нет. Может это не так уж и плохо. По крайней лучше, чем могло быть.