Мистер Драма и Мистер Тишина

      Чонин очаровательно клюёт носом, утыкаясь ему в плечо, и даже тихо посапывает. Хёнджин подтягивает его к себе за рукав домашней футболки одним осторожным движением, чтобы младший или улегся поудобнее, или отправился спать, если уж совсем глаза слипаются, но тот только отрицательно мычит и, отклонившись в сторону, нарочито активно хлопает глазами. Хёнджин закатывает свои, подхватывая промасленный пакет с картошкой фри, и хмыкает, устремляя взгляд обратно на единственный источник света в комнате — плазму на стене, ярко горящую пёстрыми квадратами представленных видео на ютубе.       В комнате душно до невозможности, со лба стекает пот и даже дышать уже тяжеловато. Джисон, не слезая с дивана, вытягивается над ними, как арочный мост с неустойчивой конструкцией. Он не торопится, методично высматривая остывший кусок пиццы посочнее. На столе бардак — там пустые пластиковые стаканы, наполовину опустошенные контейнеры с традиционной кухней и коробки с европейской. Феликс, уставший бороться с острым недостатком кислорода, всё-таки отдирает себя от дивана и открывает настежь окно. Ему вслед летит нестройная признательность от собравшихся.       — Хёнджин, может, пересядите на диван? Холодом же тащит, — вернувшись, Ёнбок деловито устраивается на подлокотнике, рядом с котором вальяжно растянулся Чанбин, и тихо просит. — Продует ещё. Там мелкий дождь уже часа два не утихает.       Кожа Хёнджина покрывается мурашками, когда потоки освежающего, пропитавшегося дождевой водой воздуха скользят по ногам, на что он реагирует с облегчением, почти упоением, но всё равно кивает обеспокоенному Феликсу и толкает Чонина, чтобы тот перебрался наверх. Место между Чаном, что-то увлечённо печатающим в телефоне, и активно поедающим свой улов Джисоном пустует и вполне может принять сонного макнэ. Тот хоть и нехотя, но всё же поднимается с места и плетется к другим своим хёнам, что-то бормоча себе под нос. Сынмин, сидящий с пультом, кажется максимально уставшим и бесстрастным. На его лице ни грамма заинтересованности. Хёнджин скользит в противоположную сторону — на параллельно стоящее кресло — в котором сидит Минхо, подпирающий подбородок рукой и, в общем-то, выглядит отражением Ким Сынмина.       Они все устали, хотя и в разной мере. Завтра предстоит привычный день, забитый расписанием хоть и не под завязку, но всё равно достаточно энергозатратный, чтобы мозг сопротивлялся, пытаясь продлить выходные хотя бы на ещё пару лишних минут. Они посмотрели уже всё, что могли: от собственных клипов до документалки про глубоководных рыб.       — Стой! — оглушает его Джисон, едва не лягнув пяткой в висок. Хёнджин шлёпает его по ноге в отместку. Тот недовольно шипит, зыркнув возмущением, а, качнувшись, и вовсе опрокидывает по неосторожности промасленные грибы рядом с Чанбином, но не обращает на это никакого внимания и указывает пальцем на экран. — Хёнхо? Это что?       Чанбин возмущается, громко вскрикнув, чем оглушает всех в радиусе двух метров. Минхо кидает в него подушку, чтобы неповадно было превышать нормальные децибелы громкости. И, пока Феликс закатывается хрипящим смехом от воцаряющегося мини-хаоса и съезжает с подлокотника частью корпуса на виновато объясняющегося Чанбина, Хёнджин снова находит Минхо. В голубоватом полумраке комнаты смотреть на него особенно приятно. Аристократично выбеленный светом профиль, резкий разлёт бровей, заострённые черты — поистине главный герой какой-нибудь манхвы.       Внутри вдруг что-то завязывается в тугой узел, смутно напоминающий тревогу. Хёнджин слишком хорошо знает Хан Джисона — с этой точки они не сдвинутся ближайшие несколько недель.       Хён же, наказав провинившегося, кажется удовлетворенным. По его губам скользит усмешка. Он успокаивается, вернувшись в привычную позу: откидывается на спинку кресла, слегка разведя ноги в стороны, и смотрит на экран. Там замирает обложка, где изображены он и Хёнджин как главные герои намечающегося инфоповода.       Ничего в его лице не меняется, и это почему-то придаёт внутренней пружине дополнительных сил. Она сжимается туже, грозя вылиться во что-то, с чем бы не хотелось иметь дело.       — Это их юнит, — вдруг поясняет Чонин, чем и выдёргивает притихшего Хёнджина из мыслей. Ян, натягивающий плед чуть ли не до подбородка, выглядит самым умилительным образом, но это слабо отвлекает. Чан, отложивший телефон в сторону, принимается заботливо растирать ладонями его предплечья, чтобы согреть. — Хёна и Хёнджини.       — И хён не первый? — скалится Чанбин шутливо, бросив смеющийся взгляд на невозмутимого Минхо. — У-у.       Феликс, закусив нижнюю губу, посматривает то на одного, то на другого с затаённым любопытством. Они любят устраивать шоу с разборками на повышенных тонах, как два друга, знакомые со школы, что не так, разумеется, но для которых такие подначки всего лишь дело привычки.       — Мне нестрашно уступить Хёнджини, — пожимает плечами старший, скрещивая взгляд из-под опущенных век со взглядом нахохлившегося оппонента. Хёнджину, сидящему на полу у дивана, открывается хороший вид: и на росчерк длинных ресниц, и на пушистые волосы, и на острые черты лица.       — Да ну?       — Так мы включаем? — торопит их ни на шутку взволнованный Хан. Энтузиазмом из него бьёт так, что становится нервно. Что он там нового о них рассчитывает узнать? После стольких-то лет дружбы.       — Спросим мнения непосредственных участников, — отвечает Чан, переадресовав выбор им.       У Хёнджина почему-то потеют ладони, он незаметно вжимает в них пальцы, и тянет:       — Ну, если хён не против, то я тоже.              — Врубайте, — даёт отмашку Сынмину Минхо.       И с его отнюдь не лёгкой руки начинается настоящая катастрофа.       Следующие несколько минут они проводят задыхаясь смехом. Хёнджин в полушаге от того, чтобы потерять сознание, когда бьётся в припадке и ударяет рукой по коленке. Живот сжимается спазмом из-за непрекращающегося гогота, заставляя пересмотреть свой взгляд на тот факт, что люди от него не умирают. В уголках глаз скапливается влага, в воздухе вокруг — радость, поделенная на восьмерых.       Видео представляет собой нарезку моментов из влогов, фансайнов или концертов. Никогда не угадаешь, что последует после просмотренного куска. На проплывающий видеоряд, как правило, накладывают незамысловатую мелодию.       И всё же.       И всё же Хёнджина, который больше отыгрывает весёлость, чем на самом деле таковую имеет, заботит совсем не это. А то, каким взглядом порой он смотрит на старшего, когда тот не видит. В нём столько неосознанного обожания, трепетной нежности и чистого, почти детского восхищения, что в какой-то момент на смену смеху возвращается волнение. Оно, игольчатое, покрывает его с головы до пят. Шею начинает печь стыдливым огнём, а висок — немного чужим взглядом.       Хочется его перехватить, но всё ведь ясно и так: когда он повернёт голову вправо, то не достигнет намеченной цели. Минхо отведёт свой прежде. А ещё ему боязно до оглушительно трусящего в груди сердца по-настоящему рассмотреть реакции Минхо и разобрать их на составные.       Что, если они с его собственными совсем не совпадают?       И хотя на видео Минхо тоже присутствует и тоже что-то делает: запихивает в него салфетки, ворчливо избегает направленного на него объектива камеры, отпускает саркастичные шутки или вовсе кусает его через ткань за бедро на одном из концертов перед Стэй, Хёнджин не знает наверняка.       И это незнание сводит его с ума.       Особенно холодный воздушный поток, залетевший через окно, таранит Хёнджина без предупреждения. И это как раз приходится на один сомнительный момент, запускающийся на экране перед всеми прильнувшими к нему.       — Господи, я помню это! — делится со всеми загорающийся какой-то странной эмоцией, немного смахивающей на мстительное злорадство, Чанбин. Он лежит с рукой на животе, а Феликс, прильнувший к нему, неосознанно мнёт пальцами его бицепс, как антистресс. — Они завалились ко мне на эфир и устроили непотребства!       — Кому ты заливаешь? — ворчит потревоженный чужими неправдами Минхо. И этот звук прошивает Хёнджина электрическим разрядом. — Будто сам в этом не участвовал.       Хёнджин знает, чем это закончится, поэтому не удивляется, что не досчитывается одного человека, когда приложение предлагает просмотреть что-нибудь похожее. Все покатываются со смеху, счастливые, разморенные закусками, лёгким алкоголем и приливом серотонина от увиденного. Даже делятся комментариями, будто не делали это вовремя просмотра. В частности этим грешат сидящие рядом Хан и Чанбин. Чан посмеивается тише, боясь потревожить отчаянно ускользающего в сон Чонина, а Феликс просто наблюдает. Одному Сынмину всё равно на происходящее.       — Хён был таким напористым. Всех успел смутить своими флиртующими напропалую фразочками.       — Да! — снова заливисто хохочет Джисон. — А что за тесты на совместимости вы на карантине проводили?! Мне нужны подробности и результаты тоже! Хёнджин? Хёнджин, ты куда?       Хёнджин, к которому обращаются, находит себя выходящим из комнаты. Он не объясняется, лишь мажет обеспокоенным, немного взвинченным взглядом по повернувшемуся к нему с немым вопросом Чанбину и кивает на пустое кресло, зная, что тот поймёт без слов. Со кивает, тяжело вздохнув.       Он вообще-то не знает, где его искать. А ещё Хёнджин, жмурящийся от заженного в коридоре света, не уверен в том, зачем это делает и что собирается обсудить. Просто потребность найти Минхо сейчас и убедиться, что он в порядке, острая и не терпящая промедлений. Распахивая дверь на лестничную клетку, он нелепо замирает в проходе.       Хён находится сам, стоящий к нему спиной и смотрящий на покрывающееся бисерными капельками окно в пол. Свет здесь почему-то не горит, и Хёнджин, снова вернувшейся в полумрак, поспешно прикрывает дверь, отсекая себе все пути отхода в случае чего. Не то что бы мысль, что Минхо его прогонит, задерживается в голове. Хёнджин малодушно надеется, что старший этого не сделает, но, если всё же попросит оставить его одного, он повинуется.       Как только он раскрывает рот, чтобы сказать хоть что-то, Минхо его опережает.       — Хван Минхо. Как это звучит?       Как удар под дых вообще-то.       Хёнджина ведёт от того, каким тоном это произносит старший: хриплым и приглушённым, будто тайна, завесу с который не собираются срывать, но в реальности она была обнародована буквально пару минут назад. Его немного потряхивает. Непонятно, откуда столько волнения, если перед телевизором он только что наволновался на годы вперёд.       — Как что-то дорогое, — удаётся из себя выдавить.       И в целом и сердцу.       Сначала на ум приходят галерейные выставки, модные показы, частный клуб с игрой в гольф и покрытые пылью бутылки вина, которое выдерживали годами, а потом всё это смывает непрошенной волной вещей, которые по-настоящему ценны для него.       Первым снегом, размазавшимися на пальцах пятнами краски, качелями на заднем дворе родительского дома, грустными кинокартинами, где обязательно есть место крошечной надежде.       Хёнджин стоит позади него, едва дыша. По правое от него плечо. И в отражении окна они кажутся ему чем-то возвышенным, значительным, имеющим смысл, как никогда.       — Ли Хёнджин, — шепчет вдруг Минхо, вспарывая ему все внутренности без анестезии. Одним рывком до самого сердца, оглушительно бьющегося набатом где-то в районе горла. — И как так получается, что твоя фамилия мне идёт больше, чем моя тебе?       От мысли, что они могли бы присвоить друг друга себе таким образом, ведёт ещё хуже.       Хёнджин настойчиво смаргивает наваждение.       Нет. Не могли бы.       И эта простая истина вдруг переламывает его одновременно в разных местах. Он снова боится посмотреть старшему в глаза и вдруг найти там себя, истекающим кровью, или, ещё хуже, слишком очевидным, наблюдаемым как на ладони.       Обнажившим самое сокровенное.       — Мне и твоя фамилия нравится, хён, — с трудом разлепив пересохшие губы, отвечает он. Мир по ту сторону окна разлетается сеткой хаотичных капель, стекающих по стеклу.       — Хёнджин, я действительно так на тебя смотрю?       Хёнджин резко вскидывает голову, теряясь в хлестнувшем по нему недоумении из-за чужого неожиданного вопроса, и часто моргает. Сердце пугливо сворачивается. Слова путаются на языке.       — Я. Эм... Я... Как так?       И это слишком.       Всего слишком.       Собственных несуразных слов и чувств, чужих озадаченных глаз, горящих созвездиями даже самой глубокой ночью.       — Иначе, чем на остальных.