Мистер Драма и Мистер Тишина

      Хёнджин впервые не предпринимает попытку сделать что-то в противовес Минхо. Он не провоцирует его, не дразнит — в общем-то, по одной простой причине — потому что игнорирует: не отвечает на сообщения и не перезванивает. Хёнджин просто исчезает, пока социальные сети сходят с ума. И Лино ненавидит их — эти новостные сводки, мнение нетизенов, кричащие заголовки и сумасшедшие пересуды. Он не читает ни одну из статей, где упоминается Хван, но, продолжая посещать спортивный зал чаще обычного, оттачивая хореографию до потери пульса, засматривая до дыр любимое аниме, уча японский или записывая что-либо в студии, не может не ощущать этого. То, как сгущаются тучи. То, каким бледным и напряжённым становится Чан, и то, какими потерянными — все остальные.       Минхо пытается их растормошить: направляет, когда они ошибаются, путая шаги или движения; готовит им или напоминает поесть, когда те забывают. Он и Хёнджину пишет в KakaoTalk почти каждый третий день.       «Хёнджин-а, какую дораму смотришь на этот раз?»       «Сегодня красивое небо. Оно твоего любимого оттенка»       «Смотри, что сделал Дуни»       «Я хочу поесть с тобой. Можно?»       Но Хёнджин не отвечает, и это проворачивает заржавевший нож беспокойства в его груди. Он не даёт себе возможность позлиться, Минхо всё понимает слишком хорошо и действительно не держит зла. Но мысль о том, что Хёнджин уже докрутил эту ситуацию до невозможных масштабов, превысивших всякий намёк на холодную рассудительность, не спешит покидать его голову. Она, эта мысль, прорастает в ней идеей навестить его. Несмотря на рекомендации, отданные JYP о том, что с этим стоит повременить, пока не затихнет яростный ропот пользователей в интернете.       В среду Лино заканчивает своё расписание слишком поздно, такая среда уже считается четвергом. Благо, он предусматривает подобный расклад и закупается всем необходимым заблаговременно, недолго ходя по торговому залу. У него болят глаза от усталости, пустой желудок напоминает о себе и периодически вырывается зевок изо рта, но Минхо упрямо ведёт машину к месту назначения, проезжая по знакомым улицам.       Он смотрит на часы, встроенные в приборную панель, и думает о том, что, если Хёнджин решит выставить его за дверь, то будет прав. Четыре утра — это слишком даже для него. Это приемлемо, если вы оба занимались в танцевальном зале, отрабатывая сложные элементы и связки, вспотели и выбились из сил. Это приемлемо, если Хёнджин, откинув голову назад, с влажной кожей лица и сбитым дыханием, предлагает заманчивое: «Хён, может, Макдональдс?», будто читает его мысли. Это приемлемо, если вы оба неспешно прогуливаетесь по улицам ночного Сеула, едите, фотографируетесь в удачно подвернувшейся фотобудке и обсуждаете, в чём вообще смысл жизни.       Может, Лино хочет лишь одного — вернуть всё на круги своя. Может, он хочет вернуть бродячего ребёнка домой — его семье, которая скоро с ума сойдёт и его заодно сведёт. Может, он просто хочет забрать себе недостающий кусок своей жизни, который так резко и несправедливо от неё оторвали.       Может, Минхо просто хочет Хёнджина рядом.       Он паркует машину рядом с домом Хвана и пару минут глупо сверлит тёмные окна его квартиры взглядом. Затем берёт вещи и поднимается на нужный этаж, радуясь своей удаче с тем, что подъездную дверь с домофоном всё ещё можно аккуратно вскрыть старым образом — приложив достаточно силы и резко рванув её на себя. После того, как вдавить кнопку его дверного звонка до упора, Минхо терпеливо ждёт.       Проходит некоторое время, но его попытки не увенчиваются успехом. Тогда он заходит в чат с Хваном и пишет: «Это я, Хёнджини»       Дверь открывается медленно, нехотя. Хёнджин выглядывает из-за неё с настороженностью, синяками под глазами и неверием. Его волосы всклокочены, а губы искусаны.       — Не надо, хён, — хрипит он не своим голосом. — Это лишнее. Что, если тебя заметят журналисты? Будут проблемы.       — Так впусти меня внутрь, чтобы их избежать, — с напором говорит Минхо, глупо стоя посреди подъезда с двумя пакетами, один из которых неприятно оттягивает руку.       — Что за глупый хён?.. — ворчит Хёнджин, кутаясь в одеяло, как в кокон.       — Твой классический хён, — парирует Минхо, протискиваясь в узкий проём.       Лино задевает кончиком носа колючий подбородок Хёнджина, который остаётся стоять как вкопанный... и недовольный, и драматично закатывающий глаза, и тяжело вздыхающий. Младший заполняет собой расчищенное чужими голосами пространство, как знакомая с детства песня. Хван немного теряется из-за внезапного взаимодействия и отходит в сторону. К сожалению, совсем не пристыженный своим детским вероломством. Напротив, его глаза лихорадочно горят. Их поглощает полумрак коридора, и несколько секунд они тупо пялятся друг на друга.       — Я и забыл, каким ты бываешь настойчивым, — шепчет Хёнджин, как если бы ценил воцарившуюся тишину и не хотел нарушить её целостность по какой-то одной известной ему причине.       — Что ж, — у Минхо почему-то горят уши и он ненавидит это, но благодарен, что Хёнджин в темноте этого не видит, — я никогда не забывал, как ты драматичен.       — Зачем ты приехал? Ты ставишь себя в уязвимое положение.       У Минхо как минимум три ответа на этот вопрос крутятся в голове. Насмешливый: «Я хочу поесть, но мой партнёр по перекусам здесь». Уличающий его в мягкосердечности: «Хотел тебя увидеть, ты ведь игнорируешь меня везде». И увиливающий, который он, собственно, и выдаёт, как на духу:       — Люблю ставить себя в уязвимое положение, это придаёт мне крутости.       Хёнджин, прислонившийся спиной к стене, ему не верит. Он бурчит себе под нос что-то про глупость, про то, что с возрастом хёны не становятся мудрее, про угрозу, которая из возможной может вполне стать реальной. И Минхо, наконец, хоть и лишь в голосовом формате, возвращает свой недостающий кусок жизни.       — Хёнджин-а, дай знать, как закончишь поучительную тираду, ладно? – он аккуратно стягивает обувь, ногой подталкивая её занять ровное положение. — Я пройду на кухню. Мне не включать свет?       — Не включать, — сердито бросает Хван больше из злости, что он его не слушает.       И Лино не включает. Он бывал в этой квартире пару раз и запомнить, что и где находится, не составляет труда.       — Ты, что, у СуниДуниДори кошачье зрение позаимствовал? — спустя пару минут нарочито осуждающего игнорирования ворчит Хван, пока Минхо разбирает пакет с едой.       — Я родился таким, — отшучивается он.       — Так ты приехал поесть? — смотря на заполняющийся вредной едой стол, интересуется Хёнджин. Несмотря на суровую браваду, в его голосе проклёвывается едва слышный интерес. Он тоже хочет перекусить. Минхо мимолетно улыбается.       — Не только.       — Тогда зачем?       — Загляни во второй пакет.       — У меня нет кошачьего зрения, — капризно отвечает Хёнджин, не двигаясь с места, а потом добавляет. — Посвети мне.              Лино, борясь с зарождающимся в груди раздражением, выполняет просьбу. Черты лица Хвана комично вытягиваются, когда он видит содержимое.       — Это... посуда?       — Чудеса наблюдательности.       — Что? Зачем?       — Для тебя. Разбей её и выпусти пар. Выпусти все свои эмоции. Я читал, что это помогает.       Хёнджин поднимает на него ничего не понимающий взгляд, и, когда Минхо хочет навести фонарь чуть повыше, чтобы разглядеть, а не показались ли ему слёзы в его глазах, Хван перехватывает его запястье. Угол одеяла, выпущенный из его руки, медленно сползает с левого плеча, и теперь оно болтается на нём, как сброшенный при капитуляции флаг. Растянутая футболка заляпана красками. Это хорошо, думает Минхо, что он продолжает рисовать.       — Ты приехал из-за этого?       — Какая разница? — резко спрашивает Ли. Ему не нравится, когда кто-то начинает копаться в его распахнувшейся груди. Он позволит это только один раз, и тот — патологоанатому. — Возьми и сделай.       Минхо понимает, что Хёнджин уже запустил в его грудь пальцы, когда его взгляд падает на браслеты из бисера, повязанные на запястье. Те самые, что он сделал для него. Разноцветные, с подвесками.       — Я видел их на фото, — спешит сказать Хван, внезапно обретая твёрдость. — Ты в последнее время не снимаешь их. Восполняешь таким образом моё отсутствие?       — Пытаюсь достучаться до тебя, Хёнджин-а.       — Что это, чёрт возьми, вообще значит?       — Что ты не отвечаешь мне, — срывается Минхо.       Он жалеет об этом в тот же момент, когда глаза Хёнджина расширяются, а рот приоткрывается. В свете его телефонного фонарика всё это приобретает налёт триллера с элементами мелодрамы, и Ли начинает подташнивать.       — Я смотрел твой лайв, — убрав руку с его запястья, признается Хёнджин. Он опускает взгляд в пол, словно провинился. — Не со своего основного аккаунта. Сам понимаешь, пришлось создать новый.       — Ответить было так сложно? — вопрошает Минхо сердито. Это лучшая интонация. Она с шипами, а значит, без истинных чувств, которые копашатся в нём, словно черви.       — Я не хотел навлечь на тебя неприятности. Я не хотел усугубить ситуацию. Я и так виноват перед всеми вами.       — Чушь не неси, а. Как долго ты читаешь все эти бредни? Урежь экранное время, понятно? Ты не виноват, и мы все это знаем. Компания работает над решением проблемы. Тебе остаётся только ждать.       — Они ненавидят меня, — сглотнув, говорит Хёнджин и поднимает уязвлённый, испуганный взгляд. — Эти люди.       Минхо знал, что будет непросто, поэтому сдержанно произносит:       — Некоторые люди верят в то, во что хотят верить. Но не их мнение делает тебя настоящим, а ты сам. Есть те, кто знает, какой ты глупый, смешной и добрый на самом деле. И они остаются верны этому. Так позволь им дальше продолжать тебя любить.       Хёнджин часто-часто моргает, потом отворачивается и, кажется, даже всхлипывает. Он не хочет ломаться вот так, на глазах у хёна, но рушится изнутри и хнычет. У Минхо обливается кровью сердце. Он готов слышать эти всхлипы только в том контексте, когда Хван смотрит дорамы с трагичным сюжетом.       — Хёнджин-а, иди сюда.       Его не нужно просить дважды. Он утыкается влажным носом ему в шею, загнанно дыша, кутается в большое одеяло, выступающее сегодня его бронежилетом ото всего мира, и прижимается. Минхо успокаивающе поглаживает его руками по спине, отложив на стол смартфон, и вдыхает запах его шампуня для волос до самых альвеол. Отросшие волосы Хёнджина щекочат кожу его лица и он морщится, но не даёт ему об этом знать. В таком положении они проводят до тех пор, пока дыхание Хвана не выравнивается, а с его потрескавшихся губ не слетает:       — Они и на твой счёт ошибаются, хён. У тебя мягкое сердце.       — У всех оно мягкое, там же кровь, — тихо усмехается Минхо. Усталость даёт о себе знать так некстати, и он зевает.       — Хочешь со мной побить посуду? — предлагает Хван, отстранившись. Он даже не вырывается, не отплёвывается от его объятий, как делает это, когда хочет подразнить. А подразнить он хочет всегда. — Пойдём в мастерскую.       — Пойдём.       — А потом поедим?       — А потом поедим, — соглашается Минхо, послушно следуя за ним.       — И ты останешься переночевать у меня?       — Останусь.