Записки о нас

      Запись вновь закончилась, и заклинатель довольно улыбнулся, подобно мудрецу, что разгадал одновременно сложнейшую и простую задачу. Это грело душу, и разум подгонял читать дальше. Сложив вместе оба листка, он бережно положил их к стопке прочитанного и взял следующий.       «Что я помню из детства? Хороший вопрос. Когда мне его задали в первый раз, то кроме того серого и старого двора больше ничего и не всплыло.       Мне понадобилось время, чтобы восстановить воспоминания, что я старательно пытался забыть и спрятать. Как ни странно, но я даже не сразу вспомнил, что это был за двор. А потом одно воспоминание за одним всплывало в голове. Это был двор моего дома. Ну как дома, покосившаяся старая избушка, в которой я жил с пожилой, а наверное все же точнее, старой женщиной.       Она не была моей родственницей, она вообще была мне никем. По доброте, или дальновидности и алчности подобрала, когда оба моих родителя умерли от какой-то болезни, едва мне исполнилось два или три года. Жить в нищете сложно, но быстро привыкаешь. Старушка оказалась ловкой воровкой и умелой просящей побирательницей. Она хорошо знала тонкости каждого ремесла и обучила им меня. Делалось это конечно не для того, чтоб я мог выжить, а чтобы она могла жить и дальше свою никчемную жизнь. Но я благодарен ей. Эти навыки не раз спасали мою жизнь и, как ни странно, помогли в будущем стать куда более умелым заклинателем.       Она часто ругалась, жаловалась и бранила меня, но раз в год по весне, дарила горстку конфет. Я точно знал, что она их не воровала и покупала не на мои заработанные деньги. За несколько дней до моего дня рождения, она продавала книгу или книги из своей небольшой библиотеки, что берегла и стерегла, не подпуская меня даже взглянуть на них.       Что это за книги я узнал уже после ее смерти. Когда мне было лет семь или восемь.       Однажды она как-то слишком скоро поутру выпроводила меня из дому. Непривычно взяла за руку и пожелала удачи. Не свойственно для нее поцеловала в макушку и что-то прошептала своими тонкими и сухими губами. Я не расслышал. Да и не сильно-то желал. В груди горела тогда обида? Злость? Раздражение? Что-то колючее и неприятное. Я шел в центр города и сетовал, что так и не поел с утра, но, впрочем, быстро исправил эту ситуацию, незаметно лишив лавочника одного из яблок.       День казался обычным. А может даже неплохим. Мне повезло тогда заполучить пару кошельков, а также обставить в уличной игре какого-то неразумного богатея. Я возвращался домой гордый собой, с ехидной улыбкой и желанием показать вот я какой, только уже подходя к ветхому жилищу, меня встретила настежь открытая калитка, висящая на последней петле.       Набеги не были чем-то редким в этом городе, но ни в эту часть, где только хлипкие и бедные лачужки. Что здесь брать? Доски? В лесу больше и лучше можно найти. Ноги сами быстро понесли в дом.       Все разбросано. Все сломано. В нашем домике было всего две комнаты: общая, где была одновременно кухня и моя комната, и старушки, что приютила меня. Перескакивая сломанную мебель, которой, к удивлению, казалось слишком уж много на полу, ворвался в комнату. Я не раз видел мертвых. Тут часто умирали. Но тогда я отказывался верить. Кричал. Хватал за окоченевшие руки, которые холодили мои до самых внутренних органов. Рыдал. Злился и ругал ее, что она притворяется совсем неумело и, кажется, даже смеялся, говоря, что это представление можно показывать на улице и зарабатывать, а потом снова рыдал. Выбившись из сил, так и уснул подле нее.       Проснулся уже утром, в полной мере осознавая, что всё это не сон. Поднявшись, я, пересилив себя, поцеловал ее в лоб. Подобное я видел, когда на улице шла какая-то церемония. Почему-то, тогда мне казалось, что это чуть ли не главное, чтобы человек смог вступить на свой путь перерождения.       Я не сразу понял, что нужно делать и просто сидел в комнате. От скуки стал поднимать рассыпанные на полу книги, что она так берегла.       Я не умел читать, поэтому ничего не понимал. Там было много книг, написанных от руки. Сейчас догадываюсь, что наверное это были книги, с заклинаниями, ведь она (скорее всего) была одной из легендарных заклинательниц своего времени.       После обеда, я все-таки заставил себя и с трудом в одиночку похоронил ее во дворе. Помощи ждать было не от кого. Каждый здесь был сам за себя. От усталости даже толком не смог хорошо прикрыть землей ее тело. Дряблые пальцы, носки старой обуви и подранного одеяния долго оставались в моей памяти, как напоминанием моей слабости.              Позже, в ее старой, почти полностью развалившейся, кровати я нашел меч. Лезвия явно давно никто не касался и оно видело куда больше, чем я тогда, столько мелких зазубрин и царапин. Вот только, взяв его в руки, я не смог больше избавиться от чувства, что хочу продолжать держать и владеть им. В одной из книг мне удалось найти рисунки с мечом и по вечерам я практиковался с ним. Больше бесполезно махал, но с каждым днем он лежал в руке увереннее.       Мне жаль, что я не запомнил ни имени ее и не сохранил ничего о ней. Когда меня приметила боевая школа и позвала к ним, отметив в руках силу, а в теле стать: меч, книги, какую-то оставшуюся утварь я почти за бесценок продал, чтобы вступить в школу. Тогда в моей груди еще горел огонь обиды и злобы, что она меня оставила, и я никак не мог смириться с этим, будто бы она могла отложить собственную смерть. А быть может она спасала мою жизнь?..       Я упорно тренировался. Мне нравилось. Делал успехи и быстро стал сначала хорошим воином, а следом смог постичь и искусство заклинателей. Я тщательно зарывал прошлое, будто никогда и не было того ветхого здания, будто никогда не воровал, не обставлял местных богатых дурачков, словно помнил только то, что происходило в моей жизни с момента принятия в школу.       И вот теперь, когда вопрос про дом был озвучен, он заставил меня вспомнить столько всего и ощутить в груди горсть сожалений и чувства, что так хотел скрыть от себя. Одиночество.       Я пишу это, чтобы больше не забыть. И никогда не сожалеть. Теперь я могу произнести те слова, что так ни разу и не сказал. «Спасибо тебе.»       Жирная точка прервала текст и мужчина невольно отвел глаза. Чем больше он читал, тем сложнее давались они ему и отзывались горечью чувств в душе. Заклинатель не мог их объединить во что-то одно, они разнились и по стилю, и по почерку, и даже бумаге, что хорошо отражала разницу времени. Но персонажи каждой истории уже поселились глубоко в сердце и их путь, подобно шипам, впивался в душу. Упоенный чужими судьбами, он не мог остановиться, переходя от одного откровения к другому.