neighbor

— Зануда, — с явным недовольством протянул голос в трубке. — Сам такой, — без особого энтузиазма огрызнулся в ответ Сонхва, пиная носком кроссовок ни в чём не повинный камешек, так кстати оказавшийся у скамейки перед домом, где он снимал квартиру, и перехватывая телефон поудобнее. — И ты уверен, что не будешь жалеть? — Я ещё раз должен объяснять тебе, что устал и хочу просто завалиться спать? — Сонхва с печалью посмотрел, как пожилая старушка резво процокала к подъезду и юркнула за тяжёлую дверь. Конечно, ей не нужно было придумывать отмазку для очередного навязчивого ухажёра, который почему-то наглухо не понимал намёки омеги о том, что в нём явно не заинтересованы. Сонхва уже всерьёз рассматривал вариант послать этого упрямца самым прямым текстом, но скандалить не любил, а потому надеялся на чужую сообразительность до последнего. «И отчего современные альфы так свято уверены, что если омега свободен, то обязательно нужно навязывать им своё общество? Может, я хочу помереть в одиночестве! Или нет! Заведу себе дюжину кошек и назову каждую какой-нибудь алкогольной кличкой! — пустился в размышления о прекрасном Сонхва, пока собеседник что-то вяло мямлил в трубке. — Да, мурлычущий пушистик с именем Вискарик звучит самое то! Или лучше первую кошку назвать Джин? Или Текила? Или… мне стоило всё же зайти в магазин по дороге? Интересно, Ёсан не против напиться этим замечательным пятничным вечером?» — … вот я подумал, что ты не против, — закончили свою глубокомысленную тираду по ту сторону связи. По идее, Сонхва должен был что-то ответить, но он и правда сильно устал в университете за эту неделю. Да и от этого приставучего альфы он тоже ОЧЕНЬ сильно устал. Но расставлять точки над всеми необходимыми буквами сейчас настроения не было совершенно никакого, поэтому Сонхва изобразил самый беспокойный из всех возможных тонов в своём ассортименте и, сославшись на то, что ему нужно бежать, счастливо нажал «отбой». Недолго думая, омега легко нашёл в контактах тот, который именовался Ёсаном, и быстро позвонил по нему — стоило всё же уточнить у соседа, согласен ли он на спонтанную попойку двух «сильных и независимых». Ну, так-то у Кана имелся вроде как альфа, но Сонхва с ним знаком лично не был, и на правах материалиста верить в его существование отказывался. А вот соседа своего знал уже хорошо, а потому с довольно высокой вероятностью оценивал красочные перспективы сегодняшнего вечера. С Ёсаном они познакомились случайно. Сонхва тогда только навострил клюв с родительского гнезда, но отчётливо понимал, что сам приличное жилье не потянет. Жить в общаге, где к нему могли подселить кого ни попадя, в планы омеги не входило, а потому он усиленно искал вариант, который мог его спасти от мрачной перспективы сидеть в родном доме ещё некоторое время. Сработала ли везучесть Сонхва, или просто так уж совпало, но когда однажды он торопился на пары, его чуть не сбили на одном из переходов аккурат в нескольких кварталах от университета. Вот этим «внимательным» водителем и оказался прелестный, но слишком уж серьёзный временами Кан Ёсан. После того, как младший (этот факт был установлен в тот же день) доставил Сонхва в больницу и там сказали, что кроме пары ссадин никаких повреждений нет, Кан настоял на том, чтобы отвезти старшего омегу домой, и ни в какую не соглашался отпустить того одного. Вот во время этой поездки Сонхва и упомянул случайно, что раздумывает о переезде, но особо подходящих вариантов пока не нашёл, и приходится искать дальше. А Ёсан, предприимчивая натура, тут же предложил мысль о том, чтобы снимать квартиру вместе. Что странно, Сонхва, который обычно довольно настороженно относится к новым людям в своём окружении, даже не задумался о том, что с этим предложением может что-то быть не так. Ёсан производил впечатление совершенно непроблемного человека и к тому же был омегой — что могло пойти не так? Вопрос с тем, что водить альф в съёмную квартиру они не будут, решился как-то сам собой, ведь оба омеги уважали чужой комфорт и понимали, что для подобных целей и в отель свалить можно. Так что уже больше года они жили душа в душу, несмотря на то, что в плане характера несколько отличались. Сонхва мог бы показаться слишком грубым и свободолюбивым для того образа омеги, который воспевался обществом. Ёсан же, хоть и был обладателем довольно сложного характера, всё же визуально казался «тем самым», которого мечтал бы себе заполучить любой альфа. Ёсан, хоть и был младше Сонхва почти на два года, неудобств никаких не причинял и вообще был образцовым молодым человеком. Понимающим, тихим, аккуратным и легко идущим на компромиссы — Хва эти все качества ценил, взаимностью отвечал и был благодарен вселенной за такого замечательного соседа, который и с уборкой поможет, и к универу подкинет, и альфу своего к ним не водит, а сегодня ещё и выпьет с ним… Сонхва пока не определился, что именно они будут пить, а гудки в динамике явно намекали, что Кан пока с этим вопросом ему явно не поможет. — Ёсаннииии~~~ Ты хочешь заставить этого старика подняться и спросить тебя лично? Так знай, он это сделает! Сонхва с укором посмотрел на окна пятого этажа, в которых словно в насмешку горел свет, свидетельствуя о том, что сосед не только дома, но ещё и не спит, что с ним иногда бывало в такую рань. Спустя ещё одну бесплодную попытку дозвониться, омега всё же решил принять свою участь с достоинством и поднялся со скамейки, на которой восседал всё это время. — Теперь одной бутылкой ты у меня не отделаешься, — угроза прозвучала внушительно. Вот только когда Сонхва переступил порог квартиры, он понял, что все его планы напиться этим вечером пошли под хвосты всей дюжине его будущих воображаемых кошек. Не нужно было иметь обоняние альфы, чтобы, оказавшись в этих стенах, понять, что у омеги, живущего здесь, началась течка. — Да твою же… Второй раз за этот вечер Сонхва повторил свой вздох величайшего мученика в истории, разулся и, быстро сполоснув руки, прошёл к комнате, занимаемой его соседом. За всё время их совместного проживания ещё ни разу не совпадало так, что кто-то из них проводил свою течку в этой квартире. То у них выпадали каникулы, и они разъезжались кто куда, то проводили их с своими альфами (если таковые имелись на тот момент), а по заведённой изначально договорённости подобные «свидания» проводились вне этих стен. Так что то, что происходило сейчас, можно было считать нонсенсом в практике Сонхва по проживанию с соседом. Он понятия не имел, что нужно было делать, но всё же посчитал нужным поинтересоваться, как Кан себя чувствует и не нужно ли ему что-то. Нет, конечно понятно, что именно нужно омеге в такие дни больше всего, но альфой не пахло, а значит Ёсан почему-то решил выбрать не самый лёгкий путь. Ну или течка почему-то началась внезапно, и в таком случае Сонхва обязан был удостовериться, что его сосед имеет все необходимые медикаменты, которые хоть минимально облегчат его незавидную участь. — Ёсан? — после короткого стука позвал Сонхва, не решаясь без разрешения заходить внутрь. В ответ послышалось неясное копошение, а затем — голос Кана. Непривычно хриплый, он прозвучал почему-то приглушённо, но собственное имя старший расслышал совершенно отчётливо: — Сонхва? Ты вернулся? — Да, я… — Хва всё ещё неуверенно топтался у двери, сам не отдавая себе отчёта, почему так нервничает. Какое-то необъяснимое ни то предвкушение, ни то возбуждение шевелилось в груди, не давая своему хозяину принять свой обычный спокойный и рассудительный образ. Сонхва не обращал на это странное состояние внимания, полностью занятый беспокойством за своего соседа, — Я думал предложить тебе выпить этим вечером, но ты, кажется, не в настроении? — шутка была глупой, и Сонхва мысленно дал себе подзатыльник. — Ты как? Вновь короткое копошение в ответ и всё тот же помятый голос: — Можешь зайти? Услышав этот вопрос, Сонхва не видит проблему в нём. Не видит проблему, когда поворачивает ручку и заходит в комнату. Не видит её, когда закрывает за собой дверь. Лишь когда его взгляд встречается со взглядом соседа, Сонхва понимает. Вот она. П-Р-О-Б-Л-Е-М-А. Ёсан сидит на краю кровати чуть сгорбившись и опираясь на её смятые покрывала руками, словно ему тяжело сохранять это положение. На нём — просторная майка и пижамные штаны, босые ноги опущены на пол. Светлые волосы в совершенном беспорядке, и некоторые пряди кажутся отчётливо влажными, будто ещё не успели просохнуть после душа. Вся его фигура словно состоит из острых надломанных линий. Хрупкий и беззащитный — именно таким обычно и делает омегу течка. И Ёсан сейчас был идеальной иллюстрацией к этому утверждению, но одновременно с этим он казался таким… соблазнительным? До дрожи в пальцах притягательным. — Ёсан-ни? — Сонхва не уверен, что то, как он только что произнёс чужое имя, допустимо в приличном обществе. Но собственный голос точно принадлежал другому человеку, и едва ли его хозяин отвечает за него. У Ёсана глаза мутные, смотрящие сквозь человека перед ним, но одновременно пугающе цепкие, вопреки светлому частоколу прядок, закрывающих ему обзор. Он будто видит Сонхва впервые и теперь вглядывается жадно, неотрывно, изучающе. Точно хищник выискивает у своей добычи место, куда можно покрепче впиться клыками. — Ёсан? — вновь зовёт его Сонхва, и Кан коротко моргает, от чего наваждение будто бы тает — взгляд на мгновение словно бы обнажает ту растерянность и уязвимость, которые прячутся где-то внутри, но стоит Сонхва произнести следующую фразу, как от этого не остаётся и следа. — У тебя всё хорошо? Может мне лучше уйти? «Поздно». Мысль появляется в голове как-то неуклюже и с опозданием. Сонхва осознает её лишь косвенно, заворожённо наблюдая за тем, как омега, до этого сидевший на кровати, легко от неё отталкивается и идёт к нему. «Слишком поздно, чёрт возьми…» Несколько секунд — и Ёсан уже стоит так близко, что жар его тела вот-вот оплавит чужую одежду, но Сонхва не может заставить себя сделать даже полшага назад; он словно прирос к месту, загипнотизированный этим человеком и теми неподлежащим объяснениям желаниями, которые тот вызывал. Сонхва ничего не может противопоставить этому. Запах течного омеги. Такой до знакомого свежий и чуть сладкий, всегда уютный, но сейчас обволакивающий и будто бы пробирающийся до самого мозга, лишая здравого смысла. Сонхва не должен так реагировать на него. — Детка, ты что творишь? — Сонхва не уверен, что за последние несколько минут умудрился моргнуть хоть пару раз, неотрывно следя, как шало Ёсан смотрит на него. Не этого он ожидал, когда согласился жить в одной квартире с омегой. И на этот вечер у него явно были другие планы. — Ты мне нужен, — Кан говорит это едва слышно и как-то отчаянно, совершенно неожиданно утыкаясь носом куда-то в чужую ключицу, громко вдыхая уже ставший привычным за последние месяцы аромат, наваливаясь всем телом и едва не сшибая соседа с ног. Если бы не дверь за спиной, Сонхва бы точно не удержался, и они оба бы свалились на пол. Омегу не должен привлекать запах другого омеги, тем более в течку, но, когда светлая макушка оказывается так близко, и Хва не может удержаться от того, чтобы заполнить лёгкие им до отказа. «Какой ты сладкий… с ума сойти…» Мысль всё такая же отстранённая и словно бы пришедшая откуда-то извне. У Сонхва нет возможности сейчас анализировать её, как и многие другие, он просто пытается понять, чего же хочет от него младший. Или же надеется, что тот сам сейчас осознает, что пытается сделать, и прекратит это… Хва не уверен, что сможет пойти на это сам, и с каждой секундой шансов всё меньше. Ёсан же сейчас будто бы совершенно не обременяет себя подобными глупостями, как здравые размышления. Сонхва сначала кажется, что младший едва понимает, кто именно сейчас перед ним, но вздрагивает, когда горячие губы оставляют влажный след над самым воротом футболки, когда после очередного то ли вздоха, то ли придушенного стона раздаётся новое «Сонхва, пожалуйста», и он наконец-то отмирает. Несмотря на слабое сопротивление, отстранить омегу от себя удаётся довольно-таки просто, пусть и терять этот контакт не хочется от слова «совсем». Сонхва в несколько шагов оттесняет младшего к его и без того разворошённой постели, аккуратно укладывая и усаживаясь рядом. Последний шанс для Ёсана передумать. Для Сонхва — одуматься. — Ёсан-ни? — взгляд в ответ — всё то же хмельное полузабытье. — Ты ведь говорил, что у тебя альфа есть… может позвоним ему? Я у друга переночую… Кан словно вслушивается в низкое звучание чужого голоса, но не слышит, что ему говорят, и лишь когда Сонхва повторяет свой вопрос, он улыбается немного криво, но с совершенно ужасно скрываемым смущением: — Я соврал, — пользуясь чужой растерянностью, он вновь принимает сидячее положение, опираясь руками о кровать и, несмотря на отчаянно полыхающие щёки, вновь, кажется, пытается загипнотизировать Сонхва своим то и дело плывущим взглядом. — Он мой друг и у него есть пара. Сонхва понятия не имеет, что следует говорить, как и не понимает причину этой совершенно глупой лжи. Он лишь рассеянно предлагает: — Я могу за блокаторами сбегать? Только скажи какие тебе… Ёсан досадливо поджимает губы, и на короткое мгновенье тёмные брови растерянно сходятся на переносице, но это замешательство не длится дольше нескольких секунд. Разве он не всё уже для себя решил? — Мне. Нужен. Ты, — вновь повторяет младший, не желая больше слушать чужие попытки отсрочить неизбежное. Они почувствовали притяжение друг к другу с первого дня, так зачем и дальше пытаться врать себе и остальным? Просто соседи? Да чёрта с два! Сонхва может миллион раз уверить себя, что не замечал заинтересованные взгляды младшего, как и то, что и сам позволял себе подобное. Пускай они оба омеги, но дело здесь было вовсе не в запахах или принадлежности к тому или иному гендеру. В сухом остатке всё просто сводилось к тому, что они оба всю свою жизнь искали именно друг друга, а всё прочее не имеет теперь никакого значения. Ёсан быстро притягивает Хва, положив одну руку ему на шею, другой зарывшись в мягкие каштановые пряди — целоваться в таком положении не очень удобно, но он слишком давно хотел этого, чтобы сейчас обращать внимание на подобные мелочи. Сонхва не отвечает секунду. Другую. А затем в голову наконец-то приходит совершенно абсурдное «да какого чёрта?», и он действительно понимает, что нет ни единой причины прекратить происходящее безумие. Как и нет других мыслей. Зачем? Когда человек рядом так податлив и нежен. Когда контроль так просто идёт в руки, стоит лишь немного перетянуть его на себя, а чужие губы столь мягки и сладки на вкус. Это так ново, когда партнёр не заведомо ведущий, когда он так просто поддаётся и признаёт чужую силу, но при этом ощущается как равный. Теперь Сонхва понимает, чего ему оказывается не хватало всю его жизнь, во всех бывших партнёрах он искал именно это, сам того не осознавая. И нет, речь не об этой беспрекословной уступчивости. Ёсан. Такой отзывчивый и мягкий, но одновременно сходящий с ума от того состояния, которое настигло его этим вечером. Вот, в чём… в ком нуждался Сонхва все эти годы. В Ёсане, в обычной жизни таком сдержанном и отстранённом, но сейчас послушно перебирающимся на чужие колени, стоит притянуть его чуть ближе, удобнее охватывая длинными стройными ногами талию омеги. И это ощущение так невероятно и правильно, что Сонхва готов жизнь на кон поставить, если кто-то посмеет попытаться оспорить его первенство. — Блять… — Сонхва отрывается от раскрасневшихся и совершенно невероятных губ, хоть делать этого не хочется настолько, что слова он проговаривает, то и дело коротко покусывая их, не находя в себе ни сил, ни желания и вправду прекратить то, что твориться сейчас между ними. — Это ведь не просто потому, что тебе гормоны крышу снесли, правда? — омега хнычет в ответ что-то неразборчивое, нетерпеливо потираясь всем телом о чужое, но Сонхва, как бы соблазнителен не был этот безмолвный ответ, всё ещё чувствует непонятную необходимость удостовериться в том, что Кан не бросился бы сейчас на любого другого. Всё же его разум, в отличие от ёсанового, не затуманен течкой — с этим прекрасно справляется кое-кто другой, но пока Хва тратит последние крупицы самообладания, чтобы сформулировать свой вопрос. — Нет, детка, ты должен ответить. Он и в их обычной жизни позволял себе подобное обращение к младшему, на что обычно получал деланно недовольный взгляд, но теперь всё иначе. Каждое слово или даже жест будто бы обрели новое, незнакомое ранее значение. Более интимное, заставляющее кровь быстрее бежать по телу. Ёсан смотрит неожиданно чисто, когда слышит чужой настойчивый тон, и даже голос его на короткое мгновение приобретает привычную ясность и будто бы серьёзность. — Ты ведь знаешь, что дело не только в этом. Не смей сейчас сваливать всё на меня. Сонхва на секунду теряется, когда чёрные провалы зрачков смотрят так уверенно и прямо. В них ни капли лжи или лукавства, только желание принадлежать и получить в ответ ничуть не меньше. И Сонхва понимает, что готов дать ему всё это. Что угодно, стоит только этому хмельному взгляду приказать. Он понимает, что Кан тысячу раз прав, и они оба просто два дурака, которые столько времени пытались себя убедить в чём-то совершенно ненужном. Глупо, что что-то столь серьёзное решается в таком сумбуре, но порой разум не лучший советчик — и стоит поддаться желаниям, какими бы сумасбродными те не казались. Они оба так давно нуждаются в этом. Кожа под мятым хлопком футболки до опасного горячая, так идеально идущая отзывчивой дрожью, стоит даже невесомо провести по ней пальцами. Чужая чувственность пьянит, дурманит рассудок мнимой властью над человеком, так бездумно отдавшим контроль — Сонхва пытливо всматривается в красивое лицо, запоминает каждую реакцию, каждый новый оттенок эмоций, которые будто бы искрятся в Ёсане точно бенгальские огни. Омега до безумного красив. Кажется, что ещё секунда — и он просто растворится-растает в собственной горячке, которая плавит, пронзает дрожью чувствительное сейчас до предела тело. Сонхва отлично знает это состояние, знает, как сложно сопротивляться собственной природе, и как порой может быть тяжело принять её порочность. Удивительно, что Ёсан позволил ему увидеть себя таким. Бесценно, что он доверил себя в момент, когда так уязвим. И дело даже не в гормонах, которые способны подчинить себе даже самый стойкий разум. Омеге в момент слабости нужен именно альфа — более сильный, способный заглушить лихорадочный огонь течки и дать жаждущему телу именно то, в чём оно нуждается. И то, что Ёсан даже в такой момент решил быть рядом с Сонхва, в противовес всем правилам их мира, возможно, это и есть главное доказательство, которое так хотел услышать старший? С таким Ёсаном хочется быть до болезненного нежным, или же забыться наконец-то и позволить желанию управлять разумом. Сонхва чувствовал себя точно во хмелю, будто это у него должна была вот-вот начаться течка — собственная кожа, которую беззастенчиво ласкали чужие руки, отзывалась статикой на каждое прикосновение. Чем дальше, тем бездумнее и глубже становились поцелуи, а мыслей в голове оставалось всё меньше. Когда Сонхва опрокинул Ёсана на подушки, ни на одном из них уже почти не было одежды, лишь пижамные штаны младшего свободно болтались на узких бёдрах, да уже расстёгнутые джинсы Хва то и дело мешались, порой слишком грубо проходясь по излишне чувствительной коже. Сонхва крепко прижимал к себе разгорячённое тело, немного опираясь одной рукой о кровать, чтобы перенести часть веса на неё и не слишком давить на омегу. Он бездумно проводил пальцами по покрытой испариной коже, задевая затвердевшие соски и сцеловывая с припухших губ сладкие стоны вперемешку с собственным именем, а ещё — просьбами, почти невнятными и комкаными. — Сделай это… хаах, Сонхва… сейчас! — отдавал ли себе Ёсан отчёт в том, о чём и кого просил? Возможно, но анализировать это было не время. Очевидно, в чём нуждался младший, но для Сонхва подобный опыт был впервые, и он всё никак не мог заставить себя решиться. Желание сделать приятно, принести долгожданное удовольствие партнёру, казалось, зудело под кожей, билось под черепной коробкой единственной чёткой мыслью, среди невнятных клочков и обрывков. Но Сонхва двадцать три, и он никогда ни с кем не был активом, ни с бетами, ни с альфами, что были у него до этого — о других омегах речи и вовсе не шло. Возможно, с кем-то другим он бы запаниковал, будучи совершенно не готовым к такому повороту, но сейчас, рядом с Ёсаном, всё казалось таким правильным, одновременно новым и будто бы уже ставшим привычным для них обоих — словно подобное для них не впервые. Словно чужое тело — уже до последней детали изученный инструмент, играть на котором давно уже вошло в привычку, вызывая сладкую, чарующую мелодию неожиданно высоких, почти хнычущих стонов.  — Сонхва! Очередная неразборчивая сумятица слов, понять смысл которой можно лишь по требовательной, почти молящей интонации. Сонхва ещё раз глубоко целует младшего, чуть ли не мурлыча от ощущения того, как дрожащие пальцы почти до боли сжимают его волосы на затылке, будто не зная, что должны сделать — притянуть ближе или же отстранить. И лишь оторвавшись и глубоко втянув наполненный их смешавшимися ароматами тёплый воздух, Сонхва спускается ниже, едва прикасаясь губами к нетерпеливо подающемуся вверх телу. Он осторожно поддерживает Ёсана под спину, чуть поднимая его над кроватью, и неспешно ведёт руками всё ниже, спускаясь к ягодицам и без сопротивления стаскивая уже слегка влажные от пота и естественной смазки пижамные штаны. Белья под ними не оказывается, а потому под пальцами мягко ощущается бархат горячей кожи. Сонхва поочерёдно выцеловывает обнажившиеся тазовые косточки, всё ещё следуя собственному маршруту и склоняясь всё ниже, чуть отодвигаясь назад на постели, чтобы было удобнее, почти сходя с ума от того, как густеет запах чужого возбуждения и желания. Ёсан вновь несдержанно стонет, когда чувствует горячие губы на своём члене, порхающие и до абсурда невинные поцелуи в сопровождении отрывистого дыхания. Он сам вновь начинает втягивать воздух лишь благодаря этому напоминанию, но в голове пусто, а лёгкие, кажется, вот-вот перегорят, точно клочок ваты от брошенной в него спички. Имя Сонхва срывается с искусанных губ раз за разом, но ничего другого вспомнить больше почему-то не получается, когда длинные пальцы настойчиво кружат у жаждущего проникновения входа, вызывая влажные стыдные звуки. Ёсан не знает, чего хочется больше: глупо спрятаться под подушку, чтобы не сгореть от смущения, когда коротко приходит осознание собственной распущенности; или же сдаться этим порочным желаниям без остатка, получая наконец-то то, о чём так давно мечталось. Сонхва делает выбор за него, проникая внутрь сначала одним, а вскоре и двумя пальцами, сначала не слишком глубоко, но осторожно оглаживая нежные стеночки. Течка началась около пяти часов назад, а потому смазки выделяется более чем достаточно, чтобы спустя короткое время в омеге свободно двигались уже три пальца. Эти неторопливые движения заставляют раз за разом несдержанно подаваться навстречу. Сонхва в каком-то полузабытье выцеловывает чуть дрожащие бёдра, чувствуя, как собственный член неприятно сдавлен слишком плотным денимом, а бельё липнет к влажным из-за острого возбуждения ягодицам. Возможно, если бы Ёсан не был сейчас в таком состоянии, Сонхва попросил бы его сделать с ним то же самое, но задумываться о собственных желаниях сейчас получается в самую последнюю очередь. От очередного движения пальцами омега под ним стонет громче прежнего, и Сонхва понимает, что больше тот не выдержит. Не удержавшись и оставив едва заметный укус на внутренней стороне бедра, Сонхва быстро подаётся вверх, вновь завладев губами младшего и целуя ещё порывистее. Они почти сталкиваются зубами, но Ёсан стонет в поцелуй отчётливо и требующее, лихорадочно пытаясь стащить остатки чужой одежды, но руки дрожат, и он лишь раз за разом чувствительно проходится непослушными пальцами по почти болезненному возбуждению старшего омеги, заставляя того коротко рычать в смятые в спешке губы. — Мм… детка, ох… стой… остановись на секунду, — чужие действия сумбурны и больше мешают, чем помогают. Сонхва пытается перехватить дрожащие в нетерпении руки, но встретившись взглядом с чужим, чувствует, как у самого по внутренней стороне бедра потекла первая капля смазки. — Что же ты делаешь со мной? — шепчет омега с придыханием куда-то в беззащитно открытую шею. И собственный голос будто ломается, крошится, как и весь мир вокруг. Сонхва плавится от чужих прикосновений, от разгорячённого тела под собой. С губ срывается какой-то совсем жалкий скулёж, когда Ёсан пробирается пальцами под бельё, слегка оттягивая одну из ягодиц в сторону и чуть проходясь по подрагивающему колечку мышц и одновременно заставляя вжаться в себя сильнее. — Сейчас ты войдёшь в меня и оттрахаешь так, как сможешь это сделать только ты, — сбивчивым, но от этого не потерявшим и толики своей силы голосом вдруг шепчет он в самое ухо, цепко запустив пальцы в спутанные влажные пряди, не позволяя отстраниться и заставляя Сонхва почти задыхаться от этого тона. От беспрекословного приказа в нём. — А затем… я сделаю это с тобой. Долго. Медленно… чтобы ты понял, чего стоит каждая секунда твоего блядского промедления. Должно быть, так демоны шепчут, прежде чем получить в свои руки чью-то бессмертную душу. И Сонхва уверен — он свою уже отдал. Контроль? О каком контроле он думал в самом начале? То, что происходит между ними сейчас — безумие. Чистое. Не поддающееся описанию. Первозданный хаос, существовавший ещё до того, как было создано всё сущее. Сонхва вновь всхлипывает. Громко. Совершенно отчётливо. Но вопреки желанию постыдно кончить в эту же секунду, он вновь тянется к губам омеги, встречая точно такой же полный непреодолимой жажды ответ — поцелуй совершенно мокрый и смазанный, едва ли позволяющий отвлечься от ощущения того, как чужие длинные пальцы проникают ещё глубже, чуть разводясь в стороны и не давая думать хоть о чём-то. Сонхва хочет просить, умолять о том, чтобы Ёсан не останавливался, чтобы позволил наконец-то получить наслаждение, до грани которого оставались какие-то жалкие мгновения, но младший, точно чувствуя это, тут же отводит руку назад, вытаскивая пальцы и с силой сжимая их на покрытых испариной бёдрах. — Ну же… В его голосе — приказ. Ультиматум. Почти обещание. И Сонхва понимает, что проиграл — у него с самого начала не было выбора. Он послушно подчиняется чужому голосу, отстраняясь всего на пару мгновений, чтобы снять с себя остатки одежды, но так и замереть, не успев отбросить собственное бельё в сторону, когда Ёсан, очевидно решивший не терять времени просто так, развёл бёдра в сторону ещё шире, стоило чужому телу приподняться. Пальцы, которые ещё недавно были в Сонхва, теперь легко проникают меж влажных ягодиц, вызывая по всему телу омеги сладкую дрожь и заставляя приподниматься над сбитым на сторону постельным. Сонхва задерживается на этом зрелище всего несколько секунд, которые для него самого кажутся совершенно бесконечными. Точно в замедленной сьёмке он фиксирует в сознании отдельные детали, ведь мозг сейчас, кажется, просто не может воспринимать всё целиком: влажные, уже совершенно потерявшие всякие очертания губы — прикушенные в очередном стоне; спутанные светлые пряди, разметавшиеся по подушке и прилипшие к покрытому испариной лбу; полуприкрытые ресницы, взгляд из-под которых ощущается точно натянутый до предела поводок, не позволяющий сделать и полшага назад, но неумолимо приглашающий оказаться как можно ближе; загорелая, блестящая в заливающем из окна свете кожа с выступившими на ней капельками пота — хочется исцеловать каждый её миллиметр, заклеймить собственной меткой вопреки всем правилам; изящные руки, одна из которых так беззастенчиво скользит меж разведённых бёдер, пока другая легко порхает над покрасневшими сосками. Сонхва почти слышит, как с коротким шипением внутри что-то перегорает. Словно предохранитель, который всё это время ещё как-то сдерживал его, теперь более не способен выполнять собственную функцию, обрывая все существующие ранее запреты. Кажется, ни один из них не понимает, в какой момент ноги Ёсана оказываются на чужих плечах, будто они замечают это лишь тогда, когда Сонхва рассеянно целует тонкие щиколотки, а затем входит одним плавным, слитным движением, вырывая из груди партнёра высокий стон. Но старший точно не замечает этого, как и не замечает того, что с собственных губ сорвался точно такой же звук, удобнее перехватывая соскальзывающие с плеч ноги омеги и начиная двигаться. В тот момент Сонхва при всём желании не смог бы описать собственные ощущения. Внутри партнёра казалось до опасного горячо и так влажно, что при слишком размашистых движениях член почти полностью выскальзывал, заставляя останавливаться для того, чтобы войти вновь, но довольно скоро они нашли подходящий ритм, позволяющий полностью отдаться происходящему. Целовать в таком положении было не слишком удобно, а потому Сонхва прикасается губами ко всему, чему только может, стараясь не прекращать двигаться при этом. Он замирает лишь на несколько секунд, чтобы чуть поменять положение и позволить Ёсану спустить ноги и прижать их к своим бёдрам — так Сонхва наконец получает доступ к чуть приоткрытым губам, замирая на мгновение и вновь целуя, беспорядочно ловя рукой чужие пальцы и сжимая их на подушке рядом с головой омеги. На то, чтобы перевести дыхание уходит чуть меньше минуты, но почувствовав, как нетерпеливо подаётся навстречу тело партнёра, Сонхва вновь начинает двигаться, но теперь уже стараясь не разрывать зрительного контакта. Собственное тело давно уже точно сошло с ума, и пока Сонхва, едва сохраняя остатки изначально установленного ритма, всё сильнее вбивается в партнёра, внутренний омега точно мечется в лихорадке, одновременно млея от податливости партнёра и при этом желая получить то же самое, почувствовать, как между давно уже влажных ягодиц проникает внутрь чужое возбуждение, раствориться в беспорядочных поцелуях и забыться наконец-то в сладком небытии. Ёсан коротко царапает чужое плечо, вырывая из собственных ощущений. Его беззащитный, почти разбитый вид заставляет Сонхва вспомнить, кто из них на самом деле нуждается сейчас в заботе и внимании. Поэтому старший омега, всё ещё не разжимая переплетённые пальцы левой руки, меняет положение правой, пропуская её под коленом парня и прижимая его чуть выше, открывая его для себя ещё сильнее. Ёсан отзывается на это движение новым несдержанным выдохом, к концу переходящим в стон, и Сонхва вновь срывается в прежний беспорядочный темп. В этот раз их обоих хватает совсем ненадолго. Рваные толчки становятся совершенно хаотичными, но Ёсан отзывчиво подаётся навстречу, беспорядочно путая невнятные фразы, в которых порой проскальзывает имя Сонхва вперемешку с несдержанными всхлипами-стонами. Омега послушно выгибает спину, стараясь двигаться в том же темпе, что и старший, но всё больше теряя ощущение реальности происходящего, всё ближе подбираясь к краю. Ёсан кончает первым, сжимая старшего омегу в себе так невероятно плотно, что Сонхва растворяется в этой невероятной тесноте, почти теряя себя от нахлынувшего наслаждения. Лишь спустя несколько мгновений они оба вспоминают о том, что должны отдышаться и наконец-то отстраниться друг от друга. Покидая всё ещё дрожащее тело, Сонхва не спешит отпускать пальцы партнёра, наклоняясь к разнеженному Ёсану и целуя его совершенно иначе — осторожно, почти невинно, точно боясь спугнуть этой внезапной нежностью. Но младший отвечает так же трепетно, лениво оплетая партнёра всеми конечностями и заставляя прижаться ещё ближе. Сонхва чувствует, как всё ещё горит чужое тело — течка только входит в свою силу и им ещё предстоит справиться с самым сложным периодом, ну а пока можно себе позволить эту хрупкую нежность, которая вновь скоро сменится недавней страстью. — Знаешь, в какой-то момент мне показалось, что ты сбежишь, — неуверенно улыбаясь говорит Ёсан, когда Сонхва опускается рядом с ним, притягивая ближе и осторожно обнимая — сейчас им обоим нужен этот небольшой перерыв. Сонхва отвечает таким же смущённым смехом, но признаться в том коротком мгновении страха, который овладел им в самом начале, он пока не готов. Всё, на что сейчас хватает его смелости — вновь поцеловать легко подающегося навстречу омегу. У них ещё будет время обсудить всё, что происходит между ними, а пока они учатся понимать, чувствовать друг друга, осознавать, что человек в твоих объятиях теперь не просто друг или сосед — а кто-то куда более ценный и важный. Нужный.