Звезды греют свои планеты

Они приближаются к источнику света осторожно — все же предположить, что именно это такое, они не могут. Но Веритас чуть решительнее — и, когда он видит, он остается с открытым ртом. — Это провал, — говорит он растерянно. — В какие-то подземелья. Аль-Хайтам обходит провал по кругу. В темноте его выражения лица почти не видно. — Мы не задохнемся от нехватки воздуха, — заключает он. И смотрит на Веритаса — так его лицо подсвечивается внутренними огнями подземелий. — Ты предпочел бы ждать помощи или идти дальше с шансом выйти быстрее? — Почему я должен это решать? — Веритас крутит головой — будто увидит вокруг кого-то еще. Но он знает, что увидит. Что вокруг никого. — Потому что я решить не могу, — прямо отвечает Аль-Хайтам. — Как и рассчитать вероятность еще одного обвала в момент, когда нас начнут доставать. Как и рассчитать вероятность того, сколько там опасных ловушек и механизмов. Ты взрослый. Решай. Сейчас это словосочетание — "ты взрослый" — вызывает не гордость, а панику. Веритас сглатывает соленую слюну, еще раз оглядывается — и негромко предполагает: — С ловушками у нас есть шанс справиться, а здесь… Смотреть наверх слишком страшно. Аль-Хайтам медленно кивает, тоже будто бы набираясь смелости. А затем скидывает свою сумку вниз. — Теперь у нас нет выбора, — заключает он. — Придержи меня и сам прыгай аккуратно. Тут высоко. Веритас почти предлагает прыгнуть первым, но осекается, глядя на Аль-Хайтама, видит — не пустит. Поэтому он лишь смотрит — как Аль-Хайтам осторожно садится на край, как придерживает себя руками, неотрывно смотря вниз, и прыгает — с громким звуком. Целых пять секунд от него ничего не слышно, и Веритас смотрит вниз почти панически. — Тут никого, — объявляет Аль-Хайтам. — Давай. Это явно не одно из обследованных мест, я его не опознаю. Мысленно Веритас матерится — и прыгает, не думая. Ноги моментально пронизывает болью, он ахает и не падает лишь потому, что Аль-Хайтам придерживает его. Вокруг — старые фрески и непонятная руническая вязь, несколько статуй без подписи и открытый широкий проход дальше — единственный, который они видят. Веритас крепче сжимает руку Аль-Хайтама, и тот быстро целует его в макушку, что делает все реже и реже. — Пойдем, — он тянет Веритаса за собой. — Мы не будем надолго останавливаться. Веритас чувствует себя слишком маленьким. * * * Первая ловушка встречается им у второй двери. Аль-Хайтам вдруг резко останавливается и снимает наушники, не двигаясь, и Веритас тормозит, вопросительно на него смотря. — Иди назад, — командует Аль-Хайтам очень спокойно — пугающе, так, что лучше слушаться. Веритас делает несколько шагов — а затем Аль-Хайтам отпрыгивает назад и вниз, сжимаясь, падая и явно ошибаясь, судя по вскрику. Только Веритас не оборачивается. Он, как завороженный, смотрит на острые каменные шипы, вылезшие из пола. Даже трогает один. — Ты в порядке? — спрашивает он наконец, оборачиваясь, и Аль-Хайтам машет рукой, вставая. — Переживу. Нам нужно разработать определенные правила, — это утверждение, не вопрос. — Я всегда иду первым. Если со мной что-то случается, — он давит на это, — ты оставляешь меня и идешь дальше. Это не обсуждается, — ледяным, пугающим тоном произносит он. Веритас слышал этот тон всего. один. раз. — Если меня насадит на шипы, я все равно не дождусь помощи. Понял? — Нет, — ехидно отвечает Веритас. — Пошел ты. Никто тебя не спрашивал о том, что я буду делать в этом случае. Взгляд Аль-Хайтама все еще ледяной, но Веритас этого не боится. — У нас есть теплые вещи, — продолжает он, — и еда, и… — Сколько воды ты уже выпил? — голос Аль-Хайтама вдруг становится мягче, и Веритас отводит взгляд. — У меня осталась одна бутылка, — нехотя говорит он и тут же вскидывается. — Я не могу! Я хочу пить постоянно, мне и так кажется, что я умираю. — А без воды ты умрешь совсем, — просто говорит Аль-Хайтам, и Веритас вздрагивает всем телом. — Я знаю, — тихим шепотом говорит он. — Я знаю. Но ничего не могу сделать. Взгляд Аль-Хайтама плохо читается сейчас, но и он тоже ничего не может сделать. Они негласно договариваются об этом молчать — и идут дальше. Потому что сейчас это все, что они могут. Ловушек здесь много — но с частью из них легко справляются осколки Дендро, которыми щедро разбрасывается Аль-Хайтам. Проблема начинается в коридоре, который разветвляется на три части. Аль-Хайтам вопросительно смотрит на Веритаса, и приходится хорошенько сжать кулаки, чтобы не дрожать. — Прямо, — говорит он севшим голосом, и Аль-Хайтам слушается. Они поднимаются выше, впереди нет ничего, и поэтому, когда яркий луч мажет по рукавам, Веритас вскрикивает и отшатывается, падая, рука горит и оплывает будто ожогом, а Аль-Хайтам бросается вперед. Сражаться с невидимым противником сложно. Веритас тяжело дышит, а потом лезет в сумку, трясущимися руками доставая баночку чернил. Он бросается вперед, едва уклонившись от луча, а затем, когда от удара Аль-Хайтама слышится треск, льет — не слишком много, но контуры видно. Это механизм — и Веритас видит его слабое место. — Внизу посередине, — быстро говорит он и убирается, чтобы не попасть под руку. Аль-Хайтаму тяжело — Дендро заставляет механизм лишь искриться, но меч он вбивает правильно. И оседает на пол, когда организм разваливается. Из них двоих ранен только Веритас, но руку совсем немного дергает, а Аль-Хайтам сейчас выглядит на десять лет старше. У него напрягается лоб, ожесточаются уголки губ, и смотрит он прямо перед собой — а потом говорит: — В следующий раз мы это не увидим. — Нас застали врасплох, — Веритас садится рядом и бодает его лбом в плечо. — Я осмотрю механизм и придумаю что-нибудь еще, — горло неприятно дерет, а говорить сложно, но он не замолчит, не сейчас. — Мне повезло, что со мной механик, — хмыкает Аль-Хайтам уже более живым голосом и командует, — доставай аптечку. Я надеюсь, это просто ожог. И, возможно, первый шрам в его жизни. Веритас оголяет руку — рана выглядит мерзко, рубцом, но крови нет — будет только сукровица. — Загноиться не должно, — с сомнением говорит он, доставая аптечку. Рука натыкается на бутылку с водой — и Веритас жадно, жадно пьет, пока не натыкается на взгляд Аль-Хайтама и не давится, срочно убирая ее от себя. — Я… я правда не могу, понимаешь? — Ты поймешь, что можешь, когда у нас закончится вода, — Аль-Хайтам трет глаза. — Я пойду в нишу налево и попытаюсь устроить лагерь. Дальше мы пока не пойдем. Веритас кивает и честно старается: очень, очень аккуратно смазывает руку, шипя, накладывает чистый бинт и шлет большое спасибо Тигнари, который учил его бинтовать левой рукой. И даже немного ногой. Научил бы и хвостом, будь он у Веритаса. Огонь разжечь не из чего, а земля оказывается прохладной. Они едят несколько полосок вяленого мяса на двоих, но бурчащий живот Веритасу и не мешал, сколько раз в его жизни такое было. А во рту опять сухо и еще остро из-за приправ. Он держится. Он ложится рядом с Аль-Хайтамом, утыкается для верности лицом ему в спину, поджимает ближе ноги. Они измучены — и почти не говорят. Аль-Хайтам засыпает первым. А Веритас лежит. Шевелит пальцами, ерошит волосы, пытается вслушаться в почему-то гудящие звуки пирамиды, считает до трехсот пятидесяти двух и жмурит глаза в надежде избежать света вокруг. У него плывет сознание — он будто во сне, но не совсем, перед глазами мелькают разные картинки, в том числе почему-то Кавех в его любимом розовом фартуке, но эта мысль не развивается дальше. А потом он встает и залпом допивает всю свою воду. Только после этого у него находятся силы немного поплакать.