Чувства

      Огоньки ресторана «У Сладкой Феи» отражались в зрачках Гермионы, делая их мягче, чем обычно. Гарри смотрел на неё поверх бокала с тыквенным соком и не узнавал — не ту Гермиону, что раздавала указания в Министерстве, а ту, что смущённо поправляла салфетку. — Ты так и не сказал, куда мы идём, — улыбнулась она. — Никуда, — ответил Гарри. — Просто гуляем. Они вышли в вечерний Лондон. Сначала шли молча, вдыхая запах мокрого асфальта и жареных каштанов. Гермиона остановилась у витрины книжного, и Гарри, встав рядом, спросил: — О чём ты думаешь? — О нас, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Всё кажется… хрупким. И правильным одновременно. Гарри коснулся её пальцев: — Знаешь, я всегда думал, что дружба — это безопасно. А это… страшно. Потому что если я потеряю тебя как подругу, я потеряю всё. Гермиона повернулась к нему. В свете уличного фонаря её глаза блестели: — А если мы попробуем не терять, а находить? — прошептала она. — Я не знаю, что будет завтра. Но сегодня… сегодня я хочу быть с тобой. Просто быть.       Они гуляли ещё два часа, но слова стали лишними. Гарри заметил, как Гермина, замёрзнув, чуть плотнее запахнула пальто, и, не спрашивая, снял свой шарф — тот самый, штопаный, с буквой «G», которую Молли вышила ещё на четвёртом курсе. Он обмотал его вокруг её шеи, пальцы задержались на секунду дольше, чем требовалось, коснувшись кожи у ключицы. Гермина выдохнула — не от холода, а от этого прикосновения, и Гарри почувствовал, как у него перехватило дыхание.       У фонаря на набережной, где река отражала огни города, он остановился первым. Ветер трепал её волосы, и Гарри, сам не зная зачем, убрал прядь, зацепившуюся за уголок губ. Его большой палец скользнул по её нижней губе — легко, почти невесомо. Она не отстранилась. Наоборот, прикрыла глаза, и в этом жесте было столько доверия, что у Гарри заныло в груди.       Он шагнул ближе. Теперь их разделял только запах её духов — что-то цветочное, с ноткой старого пергамента. Он положил ладонь ей на затылок, запустив пальцы в волосы. Гермина подняла лицо, и Гарри увидел в её взгляде то, что не умели передать ни слова, ни письма за все годы: тихую отчаянную нежность, которая копилась в каждом совместном спасении мира, в каждой ночи в палатке, в каждом взгляде через Большой зал.       Их первый поцелуй был медленным — не как заклинание, а как открытие. Гарри чувствовал, как дрожат её ресницы у его виска, как её пальцы вцепились в его свитер у пояса, словно боялись, что он исчезнет. Он целовал её так, будто запоминал наизусть: вкус чая с мёдом, тепло губ, лёгкий стон, который она не смогла сдержать.       Когда они оторвались друг от друга, у обоих кружилась голова. Гарри прижался лбом к её лбу, тяжело дыша. Гермина провела кончиками пальцев по его шраму — не спрашивая, не анализируя, просто принимая. — Я столько лет боялась этого момента, — прошептала она, и голос её сорвался. — Потому что знала: если я позволю себе тебя полюбить по-настоящему, то уже никогда не смогу любить мир без тебя.       Гарри крепче сжал её в объятиях, пряча лицо в её волосах, и понял — она сказала ровно то, что он чувствовал все эти годы.