Епанутlся не прогнутlся

Глава 26. Переговоры Три дня после второго совета меня не трогали. Я сидела в своей каменной клетке, смотрела в узкое окно на серое море и пыталась восстановить силы. Рёбра всё ещё болели при каждом глубоком вдохе — тупая, ноющая боль расползалась от позвоночника к грудине, как трещины по льду. Запястье опухло и посинело, но пальцы двигались — я сгибала и разгибала их, наблюдая, как сухожилия перекатываются под кожей. Жива. Пока жива. Я заставляла себя есть — пресную овсянку, которую приносили по утрам, чёрствый хлеб, разбавленное вино с металлическим привкусом, — потому что знала: слабость сейчас равна смерти. Спала урывками, просыпаясь от каждого шороха за дверью — шаги стражи, скрип половиц, далёкий драконий рёв. Ждала. Чего — сама не знала. Приговора? Освобождения? Чуда? На четвёртую ночь чудо пришло. Но не в том виде, в каком я его ждала. Дверь открылась без стука — тихо, почти робко, — и вошла Бейла Таргариен. Она была в простом плаще, с распущенными серебристыми волосами, и выглядела так, будто не спала несколько ночей. Под глазами залегли глубокие тени, делавшие её лицо старше и суровее. Губы были сухими, потрескавшимися от ветра. Она остановилась у порога, словно не решаясь войти дальше, и посмотрела на меня — не как на врага, а как на… я не знала. Что-то среднее. Что-то, чего я не ожидала увидеть здесь, на Драконьем Камне. Сострадание? Понимание? — Мой дядя, — сказала она тихо. Голос был хриплым, как будто она долго молчала перед тем, как заговорить. — Аддам. Как с ним обращаются? Я села на кровати, морщась от боли в рёбрах. Движение отдалось в позвоночнике тупым ударом. — Дейрон очень добр, — ответила я. Мой голос тоже был хриплым — от долгого молчания. — Он не будет его пытать. Он не будет его мучить. Он не такой. Аддам в безопасности. Бейла выдохнула. Её плечи опустились, и на мгновение она перестала быть всадницей, воином, Таргариеном — просто девушка, которая боялась за свою родную кровь. Я видела, как расслабились мышцы её лица, как разжались руки, сжимавшие край плаща. Я знала это чувство. Слишком хорошо знала. Оно было у меня в груди каждый раз, когда мои братья уходили в бой. — Спасибо, — прошептала она. — Я… я боялась, что… — Я знаю, — перебила я. — Не бойся. Он вернётся к тебе. Между нами повисло молчание. Но это было не враждебное молчание — скорее, усталое. Ветер выл за окном, волны бились о скалы, и этот звук был древним, как сам Драконий Камень. В камине потрескивали дрова. Пахло как обычно, солью, плесенью и чем-то ещё — может быть, надеждой. — Из Гавани пришло письмо, — сказала она наконец. Её голос стал тише, почти шёпотом. — Твой брат. И твой муж. Они предлагают переговоры. Обмен заложниками. У меня внутри всё встрепенулось. Сердце пропустило удар. Дейрон. Эймонд. Они не сдались. Они не забыли обо мне. Они были там — за морем, в Гавани, — и они готовы были рисковать собой, чтобы вернуть меня. — Рейнира сомневается, — продолжала Бейла. — Она не знает, можно ли вам доверять. Но мой дед настаивает. Он хочет вернуть Аддама. И другие советники тоже. Они говорят, что война затянулась. Что ещё немного — и мы все погибнем. — А Деймон? — Деймон… — она запнулась. Её пальцы сжали край плаща. Он был ей отцом. — Ты сама знаешь. Я знала. Деймон не согласится на переговоры. Для него эта война — личное. Он не простит смерти Люцериса, не простит поражений, не простит того, что Рейнира теряет трон. Он будет сражаться до конца — своего или чужого. Он не примет мира. Он не примет компромисса. Он — огонь, который сжигает всё на своём пути. Эймонд такой же. — Спасибо, — сказала я. — За то, что рассказала. Она кивнула, мягко коснулась моей руки, и вышла. Я осталась одна. В груди теплилась надежда — слабая, как пламя свечи на сквозняке, как последний уголёк в остывающем камине. Но всё же теплилась. А потом наступила ночь. Я проснулась от ощущения чужого присутствия. Не звука — тишины. Той особенной, напряжённой тишины, которая бывает, когда в комнате есть кто-то ещё. Когда воздух сгущается, и каждый волосок на теле встаёт дыбом. Я открыла глаза и увидела его. Деймон Таргариен сидел на краю моей постели. В одной руке он держал яблоко — красное, блестящее, с капельками воды на кожуре. В другой — нож. Короткий, с костяной рукоятью, острый, как бритва. Лезвие поблёскивало в лунном свете, льющемся из узкого окна. Он неспешно очищал яблоко, и кожура спиралью падала на каменный пол — красная лента на сером камне. Его движения были точными, экономными, почти ленивыми, почти эймондовскими. Он хоть сам догадывался, как они с племянником были похожи? Свет луны падал на его лицо — бледное, с острыми скулами, с тонким шрамом у виска, — и в этом свете он был похож на статую. На бога смерти. На саму войну, принявшую человеческий облик. Он был спокоен. Пугающе спокоен. — Блядь! — я дёрнулась, приподнимаясь на локтях. Сердце заколотилось где-то в горле, кровь зашумела в ушах. — Как вы… — Тише, — он даже не посмотрел на меня. — Зачем будить стражу? Мы просто разговариваем. — Как вы вошли? Я приставила стул к дверям, чтобы двери открывались с усилием. Я бы точно услышала. — Здесь нет запертых дверей для того, кто знает замок, — он отрезал кусочек яблока и отправил его в рот. Хруст был оглушительным в тишине — сочный, резкий, как треск ломающейся кости. — Я знаю каждый ход, каждую трещину, каждую тайну. Этот замок — мой. Он прожевал, не глядя на меня. Потом повернул голову, и его глаза — фиалковые, холодные, — встретились с моими. — Будешь? — он протянул мне отрезанную дольку на кончике ножа. — Нет, спасибо, — выдавила я, всё ещё не в силах отвести взгляд от лезвия. Он пожал плечами — мол, как хочешь, — и продолжил есть. Молчание затягивалось. Он не торопился. Он наслаждался моим страхом — я видела это по его глазам, по лёгкой, почти незаметной улыбке, игравшей на губах. Он смаковал каждую секунду, как смаковал яблоко. Медленно. Со вкусом. — Рейнира не хочет тебя убивать, — произнёс он наконец. Яблоко хрустело в его зубах, и сок брызгал на губы. — Она думает, что ты можешь быть полезна. Что переговоры — это выход. Что можно договориться с твоим мужем и твоим братом. — А вы так не думаете. — Я думаю, что она ошибается, — он отрезал ещё кусочек. Нож двигался в его пальцах, как живой. — Ты опасна. Не потому что сильна. Не потому что у тебя два дракона. А потому что ты непредсказуема. Таких как ты, — он повертел нож в пальцах, и лезвие вспыхнуло в лунном свете, — …обычно устраняют. Он протянул мне нож. Рукоятью вперёд. Я уставилась на него, не понимая. Мозг отказывался обрабатывать происходящее. — Подержи, — сказал он. — Что? — Подержи. У меня руки заняты. Я взяла нож дрожащими пальцами. Костяная рукоять была тёплой от его ладони — и это было омерзительно. Лезвие блестело в лунном свете — тонкое, острое, без единой зазубрины. Я держала его и чувствовала, как дрожь поднимается от живота к горлу. В голове не было ни одной адекватной мысли. Только страх. Липкий, холодный, парализующий. Он был безумцем. Таким же безумцем, как и все Таргариены. Но его безумие было холодным, расчётливым, смертоносным. Он доел яблоко — методично, неспешно, — и выплюнул косточку. Та покатилась по каменному полу и замерла у ножки кровати. Маленькая, тёмная, влажная. — Гнилое, — произнёс он. Я не поняла, о чём он — о яблоке или о чём-то ещё. Обо мне. О Рейнире. О переговорах. О войне. О всём этом мире, который прогнил насквозь. Он встал — легко, бесшумно, — вытер руки о плащ и посмотрел на меня сверху вниз. Его лицо было беспристрастным, но в глазах горел тот самый огонь, который я видела в небе над горами, — холодный, безжалостный, древний. — Скоро будут переговоры, — сказал он. — Твой муж. Твой брат. Обмен. Рейнира надеется на мир. На один день, мгновение. Мир. Я — нет. И знаешь почему? Я молчала. Мои пальцы всё ещё сжимали нож. — Потому что мир — это иллюзия. Война не заканчивается за столом. Она заканчивается, когда последний враг мёртв. А враги ещё живы. Все. Он наклонился, взял нож из моих пальцев — я даже не заметила, как он это сделал, его движения были слишком быстрыми, слишком точными, — и убрал его в ножны на поясе. Металл скользнул в кожу с тихим шелестом. — Спасибо, что подержала, — сказал он. — Доброй ночи. И вышел. Я сидела на кровати, прижимая дрожащие руки к груди. Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах. В висках стучало. Дыхание было частым, поверхностным — как у загнанного зверя. Нож. Яблоко. «Гнилое». Он приходил сюда не убивать. Он приходил показать, что может убить. В любой момент. Без свидетелей. Без последствий. И никто бы его не остановил. Но всё-таки он был верен своей королеве. Её слову. Приказам. Я не спала всю ночь. Сидела, обхватив колени руками, и смотрела на дверь, ожидая, что он вернётся. Он не вернулся. Но страх остался — липкий, как холодный пот на коже, как вкус металла во рту. Прошло достаточно времени. Утро переговоров встретило нас серым небом и холодным ветром. Тяжёлые тучи висели над Драконьим Камнем, и море внизу было свинцовым, неспокойным, с белыми барашками волн. Нас вывели на открытую площадку — туда, где чёрные камни замка спускались к самому морю. Ветер трепал знамёна и плащи, принося запах соли, водорослей и драконьего помёта. Рейнира выставила своих драконов — демонстрация силы, которая должна была показать, что Чёрные ещё не сломлены. Караксес лежал на скале, всё ещё больной, но грозный. Его красная чешуя потускнела, бока тяжело вздымались при каждом вдохе, но он всё ещё был свиреп — из плоти и огня. Лунная Тень стояла рядом, изящная и серебристая, и Бейла сидела в её седле, готовая взлететь в любой момент. Сиракс стояла позади королевы. Среброкрылый с Ульфом на спине кружил в небе — тот самый предатель, который привёз меня сюда. Его дракон отбрасывал тень на скалы, и я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает ненависть — глухая, тяжёлая. А потом на горизонте показались они. Подмога в виде нескольких гобеленов во главе с сиром Кристоном, фамильные гербы — башня Хайтауэров, драконы на черном фоне Таргариенов. Воины, облаченные в серебряные доспехи и белоснежные плащи. В небе — Вхагар — огромная, тёмная, с рваными крыльями, рассекающими облака. И Тессарион — синий с золотым отливом, более стройный и быстрый. Он оправился. Драконы приземлились на каменистом берегу, подняв тучи песка и брызг. Земля дрогнула под их весом. Эймонд спрыгнул первым — прямой, холодный, с мечом на поясе. Его сапфир блестел в сером свете, и я видела, как он осматривает площадку — оценивает угрозы, считает врагов, просчитывает каждый шаг. Дейрон — следом. Он был в доспехах, с плащом, подбитым мехом, и выглядел старше, чем я помнила. Под глазами — тени, на скулах — свежие царапины. Но он держался прямо. Аддам стоял рядом с Дейроном. Не как пленник — как человек, которого ведут на обмен. Его руки не были связаны. Он увидел Бейлу, и что-то в его лице дрогнуло — облегчение, надежда, боль. Она едва заметно кивнула ему — жива, цела, всё хорошо. Я стояла рядом с Деймоном. Его рука сжимала моё предплечье — не просто держала, а именно сжимала, как тиски. Я чувствовала его пальцы через рукав плаща — горячие, железные, неумолимые. На его поясе висел нож с костяной рукоятью. Тот самый. Я не могла отвести от него взгляд. Рейнира стояла впереди, прямая и бледная, как статуя. Ветер трепал её серебряные волосы, бросал пряди на лицо. Она смотрела на Эймонда — на человека, который убил её сына. Но она держала себя в руках. Королева. — Мы согласны на обмен, — произнесла она. Голос был ровным, но я слышала, как он дрожит на краях — как натянутая струна, готовая лопнуть. — Аддам Халл — за Элейн Таргариен. — Согласен, — ответил Эймонд. Его голос был холодным, как лёд. — Отпустите её. — Не так быстро, — Деймон шагнул вперёд, и я почувствовала, как его хватка становится крепче. Его пальцы впились в мою руку. — Мы должны обсудить условия. Что вы предлагаете? Мир? Перемирие? Или это просто жест доброй воли? — Это обмен, — сказал Дейрон. Его голос был твёрдым. — Ни больше, ни меньше. Мы не обсуждаем условия мира. Мы обсуждаем возвращение моей сестры. — Твоей сестры, — повторил Деймон, и в его голосе послышалась издёвка. — Или твоей… — Довольно, — перебила Рейнира. Но Деймон не остановился. Он отпустил мою руку — и в следующее мгновение я почувствовала холод стали у своего горла. Нож. Тот самый. С костяной рукоятью. С лезвием, острым как бритва. Я замерла. Дыхание перехватило. Металл холодил кожу — я чувствовала, как пульсирует сонная артерия прямо под ним, как кровь бежит по венам, такая горячая, такая живая, такая уязвимая. Одно движение — и всё. Конец. Деймон стоял за моей спиной, и его дыхание было ровным, спокойным, как будто ничего не происходило. Как будто он не держал нож у горла безоружной женщины. — Отпустите Аддама, — произнёс он. — А потом мы отпустим её. Или… — Деймон! — голос Рейниры был полон ужаса и ярости. Я видела, как Дейрон дёрнулся вперёд — и замер, встретив взгляд Эймонда. Его лицо побледнело, пальцы сжались в кулаки. Видела, как Эймонд сжал эфес меча — его костяшки побелели, на скулах заходили желваки. Видела, как напряглась Бейла в седле. Все замерли. Даже ветер, казалось, стих. Рейнира медленно, очень медленно протянула руку — жест, который говорил: «Я всё улажу. Подождите. Не двигайтесь». Её пальцы дрожали. Её глаза встретились с глазами Деймона. Два хищника смотрели друг на друга. Молча. Тяжело. — Деймон, — произнесла она тихо, но в её голосе была сталь. — Отпусти её. Сейчас. — Ты совершаешь ошибку. — Это мой приказ. Морской Змей шагнул вперёд, тяжело опираясь на трость. Его лицо было мрачным, как само море. — Отпусти девушку, Деймон. Ты слышал королеву. Мы не убиваем заложников на переговорах. Это бесчестно. — Честь, — усмехнулся Деймон. — Ты говоришь о чести, а они убили моего пасынка. — А ты — моего племянника, — отрезал Змей. Его голос был низким, рокочущим, как дальний гром. — Мы все кого-то потеряли. Хватит. Отпусти её. Повисла пауза. Длинная. Мучительная. Я чувствовала, как нож дрожит у горла — или это я дрожала? Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах. Каждый удар — как молот. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Только не двигаться. Только не дёргаться. Я чувствовала запах его кожи — металл, пот, яблочный сок. Чувствовала, как его дыхание касается моего затылка. Чувствовала, как холод стали впивается в кожу — ещё немного, и потечёт кровь. А потом Деймон резко, нервно толкнул меня в спину. Я споткнулась, полетела вперёд, едва не упав на колени — острые камни впились в ладони. Аддам в тот же момент шагнул навстречу Бейле — обмен состоялся. Я пробежала несколько шагов и врезалась в Дейрона. Его руки сомкнулись вокруг меня — крепко, надёжно, тепло. Я почувствовала запах его плаща — дым, кожа, что-то родное. Почувствовала, как бьётся его сердце — быстро, взволнованно. — Ты цела? — прошептал он, и его голос дрожал. — Да. Он усадил меня на Тессариона, позади себя. Я обхватила его талию руками — дрожащими, слабыми, но живыми. Эймонд стоял рядом, и когда наши взгляды встретились, он кивнул мне — коротко, сдержанно, но в этом кивке было больше, чем в сотне слов. Я видела, как его глаз скользнул по моему лицу, по синякам, по царапинам, по следам усталости. Он оценивал ущерб. Он всё запоминал. Я кивнула в ответ. Я была слишком измучена для долгих речей. Деймон развернулся к своим сторонникам — к лордам, советникам, солдатам, стоявшим на стенах Драконьего Камня. Его голос разнёсся над скалами, отражаясь от камней, как удар грома: — Вы пожалеете об этом! — крикнул он, и в его голосе была ярость, обида, бессилие. — Клянусь Семерыми, вы все пожалеете! Мы могли закончить это сейчас! Чёрные молчали. Кто-то отводил глаза. Кто-то смотрел на него с сомнением. Кто-то — со страхом. Рейнира стояла неподвижно, и её лицо было бледным, измученным. Раскол. Он уже начался. Это было последнее, что я услышала перед тем, как Тессарион взмыл в небо. Ветер ударил в лицо, я прослезилась — от ветра, не от чувств. Внизу остался Драконий Камень — мрачный, серый, с крошечными фигурками людей, которые только что разошлись по разные стороны. Вхагар летела рядом, огромная и тёмная, как сама ночь. Галеры тоже начали отплывать, всё закончилось. Всё прошло более и менее адекватно. Я прижималась к спине Дейрона и чувствовала, как напряжение медленно, очень медленно отпускает мои плечи. Я жива. Мы приземлились в лагере Зелёных через несколько бесконечных часов. Тессарион опустился на землю легко, почти грациозно, несмотря на всё ещё заживающее крыло. Я сползла с седла, и мои ноги подкосились — Дейрон подхватил меня, не дав упасть. Его руки были тёплыми, но твердыми. — Ты в порядке? — В порядке, — ответила я. — Просто устала. Просто очень, очень устала. Он смотрел на меня — долго, изучающе, — и в его глазах была та же тревога, что и всегда. Вхагар приземлилась рядом, и Эймонд спешился. Он не подошёл к нам — просто стоял и смотрел, и его лицо было непроницаемым. Казалось, что Эймонд пребывал в раздумьях. А потом он шагнул вперёд и взял меня за локоть. Неожиданно. Будто что-то решил. — Она летит со мной, — сказал он. Голос был ровным, но не терпящим возражений. — В Гавань. Дейрон напрягся. Он явно не хотел меня отпускать. — Она только что… — Именно поэтому, — перебил Эймонд. Он не мог задерживаться здесь. Столица оставалась без защиты. Дейрон смотрел на него. Потом на меня. Я видела, как в его глазах борются тревога, ревность и разум. Разум победил. — Хорошо, — сказал он. — Но я… — Ты нужен здесь, — закончил Эймонд. — Армия без командующего — не армия. Дейрон кивнул. Я сжала его руку на прощание и пошла к Вхагар. Эймонд помог мне забраться в седло — и через мгновение мы уже были в небе. Война продолжалась. Но сейчас — сейчас я летела домой.