Епанутlся не прогнутlся

Глава 2. Искусство быть занозой Прошло две недели. Или около того — я сбилась со счёта, потому что в этом долбаном замке дни измерялись не календарём, а молитвами септы Морелль, которая бубнила свои гимны с регулярностью метронома. За это время я успела три вещи: выжить, понять, что я ничего не помню об этом мире, не сойти с ума окончательно и разработать стратегию. Первая истерика схлынула, оставив после себя выжженное поле и странное, почти циничное спокойствие. Ну да, меня засунули в тело мёртвой принцессы. Ну да, я в ебучем Средневековье, где туалет — это дырка, а гигиена — молитва. Ну да, вокруг драконы, инцест и политические интриги. И что? Рыдать дальше? Разбивать лбом каменные стены? Нет уж, увольте. Я Вика, а не героиня слезливой мелодрамы. Я лучше тихо, с улыбочкой, разнесу этот муравейник к хренам. Первым делом — информация. Я перестала орать про телефоны и ипотеку и начала слушать. Притворилась, что «лихорадка отступила», как и предполагал Дед Пихто, и теперь я просто «восстанавливаюсь после тяжёлого потрясения». Алисента смотрела на меня с подозрением, но молчала. Визерис, слабый и гниющий заживо (боги, этот мужик реально разлагался на троне, и запах от него шёл такой, что меня мутило), пару раз заходил, гладил по голове и бубнил что-то про «моя бедная девочка, кровь дракона так жестока к своим носителям». Я мило улыбалась и мечтала, чтобы он поскорее свалил. От него несло лекарствами, гнилью и отчаянием. С детьми было сложнее. То есть с моими «братьями» и «сестрой». Эйгон заявился на третий день. Я как раз училась есть какой-то мерзкий суп-пюре из репы, когда дверь распахнулась и вошёл он. Симпатичный, сука. Белые волосы до плеч, фиалковые глаза, точеные скулы — весь в породу, но уже с мутным, пьяным взглядом и кривой ухмылочкой. От него разило вином, потом и чем-то ещё, неуловимо грязным. — Сестрица, — протянул он, плюхаясь на край моей кровати без приглашения, чуть не опрокинув поднос. — Решила покинуть нас? А я уж думал, ты наконец избавила меня от скучной невесты. Вот значит как. «Скучная невеста». Та самая, которой он был противен настолько, что она вскрыла себе вены. Во мне закипела холодная ярость, но я удержала лицо. Спокойно. Тихо. Изподтишка. — Я тоже рада тебя видеть, братец, — пропела я сладким голоском, от которого у септы Морелль чуть чётки из рук не выпали. — Как твоя печень? Не беспокоит? А то мне мейстер сказал, что в твоём возрасте алкоголизм лечится только полным воздержанием. Или смертью. Что наступит раньше. Эйгон моргнул. Раньше Элейн на его подколы либо краснела, либо молчала, глотая обиду. А тут — прямой удар под дых, сказанный с улыбкой святой септы. — Что? — переспросил он. — Говорю, выглядишь усталым, — я невинно захлопала ресницами. — Может, тебе прилечь? У тебя такой цвет лица... землистый. Прямо как у отца. Это был запрещённый приём. Сравнивать Эйгона с медленно гниющим Визерисом — всё равно что плюнуть в лицо. Принц побагровел, вскочил, опрокинув-таки мой поднос с супом (минус платье, клянусь, он сделал это намеренно), и вылетел из комнаты, хлопнув дверью так, что гобелены покачнулись. Я проводила его взглядом и тихо, почти неслышно рассмеялась. Один-ноль, мудак. Следующей была Хелена. Она пришла на пятый день. Тихая, странная, с вечно отсутствующим взглядом, она напомнила мне тех девочек-аутисток из моего мира, которые видят то, чего не видят другие. Только тут это были не особенности развития, а самые настоящие пророческие видения. Она села на стул у окна, не глядя на меня, и принялась крутить в пальцах какого-то жука — огромного, чёрного, с переливающимся панцирем. Меня передёрнуло, но я смолчала. — Ты умерла, — сказала она без предисловий. — Но не ты. Та, другая, ушла. А ты пришла. Ты пахнешь грозой и железом. Вот тут у меня реально ёкнуло сердце. Эта мелкая странная девочка видела меня насквозь. Я открыла рот, чтобы соврать, но Хелена уже перевела взгляд на своего жука и улыбнулась ему, а не мне. — Омор скучает. Он не понимает, почему ты не приходишь. Он думает, что провинился. Омор. Дракон. Зелёный, с синим пламенем. Тот самый, которого я боялась до усрачки, потому что память тела вопила от ужаса перед полётами, а моя собственная рациональная часть орала: «Это огромная огнедышащая рептилия, и ты хочешь, чтобы я на неё села?! Да пошли вы нахуй!». Но связь я чувствовала. Слабую, как радиосигнал сквозь помехи — тёплую, щемящую, с нотками обиды и непонимания. Он реально скучал. И это пугало меня больше всего. — Я приду, — сказала я Хелене, сама не веря в свои слова. — Когда буду готова. — Ты не будешь готова никогда, — всё так же спокойно ответила она. — Но ты всё равно пойдёшь. Потому что иначе сгоришь. И ушла, оставив меня в тишине, нарушаемой только стуком моего сердца и молитвами Морелль. А потом был Эймонд. Он пришёл позже всех. Я к тому времени уже начала вставать и ходить по комнате, разминая затёкшее тело. Он вошёл без стука, высокий, угловатый, с этим своим вечным выражением лица «я вас всех ненавижу, но терплю по генетической необходимости». Один глаз — фиалковый, холодный, как замёрзшее море. Второй скрыт повязкой. Я знала эту историю. Драка, нож, потеря глаза. И теперь он носил эту повязку как знамя своей обиды на весь мир. — Жива, — констатировал он сухо, останавливаясь в дверях. Даже не зашёл внутрь. — Жаль. — Взаимно, — не осталась я в долгу, но без злобы. Скорее, устало. Он прищурил единственный глаз, изучая меня. Раньше Элейн боялась его. Избегала. Чувствовала себя виноватой за то, что не защитила, когда над ним издевались. А мне было плевать на их старые счёты. Я видела перед собой озлобленного подростка, который привык, что его либо ненавидят, либо игнорируют. И почему-то мне стало его жалко. Чуть-чуть. — Зачем пришёл? — спросила я. — Составить мне компанию в моём безумии? Или просто убедиться, что я не сдохла? — Убедиться, что ты не сдохла, — эхом повторил он. — Мать волнуется. Отец тоже. Они думают, ты тронулась умом. Говорят, отравление крови Таргариенов. — А ты что думаешь? Эймонд помолчал. Потом сделал шаг вперёд и закрыл за собой дверь. Септа Морелль встрепенулась, но под его взглядом затихла. — Я думаю, что та Элейн, которая резала себе вены, не стала бы выливать суп на Эйгона и называть его алкоголиком, — произнёс он тихо, с каким-то странным, почти болезненным любопытством. — Кто ты? Я встретила его взгляд прямо. Не дрогнула. Честность за честность — иногда это работает лучше любой лжи. — Я та, кто не даст себя сожрать, — сказала я спокойно. — А остальное не твоё дело. Он усмехнулся. Криво, невесело, но впервые я увидела в его взгляде что-то кроме холода. Интерес? Признание равного? Не знаю. Но он кивнул каким-то своим мыслям и ушёл, не сказав больше ни слова. А потом начался ад. Точнее, моя тихая война. Я протестовала без продыху, но не так, как в первый день. Никаких истерик и разбитых склянок. Я действовала тонко, методично, изматывая всех вокруг с упорством китайской пытки водой. Алисента пыталась говорить со мной о браке с Эйгоном — я мило улыбалась и начинала расспрашивать о генетических последствиях кровосмешения. Приводила примеры из «древних трактатов» (читай: школьный курс биологии), рассказывала про гемофилию, уродства, слабоумие. Алисента бледнела, крестилась и уходила с головной болью. Я слышала, как она жаловалась Визерису, что «Элейн говорит ужасные вещи, её разум помутился после потери крови». Визерис пытался давить через жалость. Звал в свои покои, держал за руку своей гниющей, воняющей лекарствами ладонью и рассказывал, как важно для династии, чтобы я вышла за Эйгона. Я слушала, кивала, а потом спрашивала: «Отец, а правда, что Рейнира будет королевой? А почему тогда Эйгон должен быть королём? А если они поубивают друг друга — могу я забрать трон? Мне кажется, у меня получилось бы лучше». Визерис кашлял, багровел и начинал задыхаться. Дед Пихто вливал в него какие-то капли. Меня выпроваживали. Совет постановил: принцесса Элейн страдает от последствий «отравления крови Таргариенов» — так теперь официально называли моё состояние. Не лихорадка. Безумие. Наследственное, драконье, не лечится, но можно «усмирить средой». И меня решили сослать. В Старомест. На перевоспитание. — Там тихо, спокойно, — ворковала Алисента, стараясь не смотреть мне в глаза. — Лорд Хайтауэр, твой дядя, присмотрит за тобой. Свежий воздух, молитвы, удалённость от... столичных тревог. Тебе станет лучше. — Конечно, матушка, — я присела в реверансе, идеально выверенном (у меня была мышечная память этого тела, и я наконец научилась ею пользоваться). — С радостью. Особенно если там не будет Эйгона. Алисента вздрогнула. Она хотела что-то сказать — может, возразить, может, упрекнуть, — но промолчала. Просто махнула рукой, отпуская меня. Я вышла из её покоев с лёгким сердцем. Старомест? Перевоспитание? Да ради бога. Я и там устрою им весёлую жизнь. Тихо, незаметно, с улыбкой на лице. Они думают, что ссылают безумную принцессу в глушь? А они только что выпустили лисицу в курятник. В день отъезда я стояла во дворе, глядя на карету, запряжённую четвёркой лошадей. Слуги грузили сундуки. Септа Морелль, моя бессменная тень, уже сидела внутри с таким видом, будто её везут на эшафот. Эйгон не вышел попрощаться — наверное, пил где-то в городе. Эймонд стоял в стороне, у стены, и просто смотрел. Хелена подошла ко мне внезапно и сунула в руку что-то холодное, гладкое. Я опустила взгляд — камень. Чёрный, с синими прожилками. Похожий на застывшее пламя. — Это от Омора, — прошептала она, глядя куда-то сквозь меня. — Он просил передать. Чтобы ты не забыла. Я сжала камень в ладони и почувствовала тепло. Живое, драконье тепло, которое волной прошло от пальцев к сердцу. Где-то вдалеке, над Драконьим Камнем, раздался рёв — низкий, вибрирующий, полный тоски и силы. Омор. Он знал, что я уезжаю. И он звал меня. Я не обернулась. «Не сейчас, — сказала я ему мысленно, надеясь, что он услышит. — Подожди. Я вернусь. И тогда мы полетим. На моих условиях». Рёв повторился — уже тише, спокойнее. Он понял. Или сделал вид, что понял. Драконы — они умнее людей, с этим я уже успела смириться. Я забралась в карету, откинулась на жёсткую спинку сиденья и закрыла глаза. Впереди был Старомест. Дядюшка Хайтауэр, которого я ни разу в жизни не видела. Лорды, которых мне предстояло «трепать изподтишка». Игры, интриги, тайная война за собственную свободу. — Ну что, Морелль, — сказала я, не открывая глаз, — споём псалом? Септа вздрогнула. — В-вы хотите помолиться, принцесса? — Нет, — я улыбнулась. — Просто проверяю, жива ли ты ещё. Не заскучала со мной? Карета тронулась. Королевская Гавань осталась позади. А я смотрела на проплывающие мимо поля, сжимая в руке драконий камень, и думала о том, что эта семейка ещё не знает, с кем связалась. Они ждут, что я исправлюсь? Что тишина и молитвы сделают меня послушной куклой? Что ж, пусть ждут. Я умею быть терпеливой. И я умею ждать. А когда придёт время — я ударю. Тонко. Точно. Так, как умею только я.