Чмырь черный и бедный медвежонок

Оол стоял по колено в чёрной воде лесного озера, и его пальцы, побелевшие от холода, сжимали край полыньи. Он смотрел на отражение луны в воде, и оно казалось ему лицом матери — бледным, спокойным, смотревшим сквозь него куда-то вглубь. Он знал, что она его не видит. Она никогда больше не увидит. — Ты простудишься, — голос Ёлки прозвучал откуда-то с берега, ленивый, как потягивающаяся кошка. — Хотя, погоди. Ты же не можешь простудиться. Это я тебя таким сделал. Оол не обернулся. Он сделал ещё шаг вперёд, вода поднялась до пояса, холодная, как прикосновение мёртвого. Он хотел, чтобы она забрала его снова. Чтобы всё исчезло — шубка белого медведя, которую мама сшила ему на прошлый Новый год, запах хлеба с молоком, который теперь вызывал только тошноту, и этот чёрный дух за спиной, который держал его на цепочке, как невольного пса. — Мама, — прошептал Оол, и его голос сорвался, растворился в ночном воздухе, как пар из остывающего рта. — О, великие духи, ты плачешь из-за родителей? — Ёлка рассмеялся, и его смех был похож на треск льда. Он появился на берегу — высокий, чёрный, синяя ткань его костюма колыхалась, как вода, мех у шеи блестел от инея. Его шапка-ушанка повернула «уши» в сторону мальчика, точно принюхиваясь. — Оол, Оол. Твоя мать даже не заметит, что тебя нет. У неё теперь есть Эрел. Помнишь Эрела? Твоего младшего брата. Того, кого она любила больше. Оол стиснул зубы. Вода вокруг него начала замерзать — мелкие кристаллики льда потянулись от его ног, расходясь кругами. Его глаза вспыхнули звёздочками белого света, пробиваясь сквозь черноту. — Заткнись. Ёлка притворно ахнул, прижав руку к груди, украшенной узорами. — Как грубо. А я ведь спас тебя от смерти. Воскресил, дал тебе неуязвимость к холоду. И что я получаю? Дерзость и слёзы о недостойных людишках. Оол наконец обернулся. Вода стекала с его шубки, тяжёлой и мокрой, но он не чувствовал холода — только пустоту внутри, которая разрасталась, как трещина во льду. — Ты забрал меня из леса не для того, чтобы спасти. Ты используешь меня как приманку. Ты убил бы меня, если бы я отказался. Ёлка улыбнулся — широко, красочно, обнажая зубы, слишком белые и острые, чтобы быть человеческими. — Верно. Но подумай: если бы ты остался в лесу, ты утонул бы в сугробе, и никто не нашёл бы тебя до весны. А так — у тебя есть цель. И есть я. Он шагнул в воду, и его ноги не проваливались в неё — он шёл по поверхности, как по зеркалу. Подойдя к Оолу вплотную, он наклонился, и его чёрные волосы-лапки коснулись щеки мальчика. — Скучаешь по маме? — он прошептал это прямо в ухо, его дыхание было тёплым, как у живого. — Хочешь, я дам тебе почувствовать что-то другое? Что-то, что заглушит эту боль? Оол попытался отшатнуться, но Ёлка схватил его за плечо, и пальцы его были как железные. Оол знал этот тон. Знал, к чему он ведёт.; — Нет, — выдавил он, но голос его дрожал, как лёд на грани трещины. — Нет? — Ёлка наклонил голову, его глаза блестели, и он улыбнулся той улыбкой, от которой у Оола всё внутри сжималось. — Но я хочу дать тебе тепло. Хочу, чтобы ты забыл о ней хотя бы на миг. Он рванул Оола к себе, и рука его, деформируясь, сомкнулась вокруг шеи мальчика — не больно, но достаточно крепко, чтобы Оол почувствовал острое ограничение дыхания. Вода вокруг них вспенилась. — Давай, — голос Ёлки был низким и текучим, — покажи мне, как сильно ты меня ненавидишь. Я позволю тебе это. Всё равно я сильнее.