PENITENT

За высокими окнами царила непроглядная темнота, в очаге тихо потрескивали поленья, рассыпая по книжным стеллажам и ковру золотистые блики. На небольшом столике рядом с креслом лежала книга; Гермиона протянула руку и сразу узнала потёртую обложку. «Повелитель мух». Она невольно улыбнулась, ведь уже и не помнила, когда в последний раз читала что-нибудь по собственному желанию. Вот и прекрасно. Проведя большим пальцем по краю обложки, Гермиона раскрыла книгу, и улыбка исчезла с её лица. На первой странице не было ни острова, ни Ральфа, ни Хрюши. Вместо ожидаемого художественного текста перед глазами тянулись плотно набранные строки, поверх которых крупными буквами значилось: «О природе остаточного воздействия тёмных проклятий на структуру магического ядра». Нахмурившись, она закрыла книгу, проверив обложку. На потёртом переплёте по-прежнему золотилось: «Повелитель мух». Странно. Гермиона перевернула книгу, посмотрела на корешок и снова раскрыла, обнаружив, что исследование осталось на месте. Она недоумённо повела бровью. Что ж, раз даже собственное подсознание решило, что ей необходимо поработать, то спорить с ним было, пожалуй, бессмысленно. Устроившись поудобнее, Гермиона поджала под себя ноги и принялась читать. Первые три главы она помнила безошибочно, поэтому, наспех их просмотрев, сразу перешла к четвёртой. «При длительном воздействии остаточная магия способна сохраняться в структуре ядра вне зависимости от степени первоначального поражения. Ты слишком много думаешь обо мне, подобное присутствие нередко ошибочно принимают за локальное, однако дальнейшие исследования показывают, что область его распространения значительно шире предполагаемой». Гермиона уставилась на абзац. Что за… Взгляд скользнул ниже. «Особого внимания заслуживают случаи, при которых остаточная магия выходит за пределы первоначально поражённой области. Тебе ведь это нравится. Распространение долгое время считалось невозможным, однако нельзя игнорировать возможность неизвестных науке исключений. Поэтому можешь перестать делать вид, что это тебя раздражает». Гермиона медленно выпрямилась в кресле. «Попытки установить точную границу распространения в подобных случаях оказываются малоэффективными, но когда подобное тебя останавливало?» Она перевела взгляд на следующую строку. «Вопрос заключается не в тмо почмеу остатчоное воздейстиве сохрняется в структуре ядар…» Споткнувшись про себя о слова, Гермиона провела пальцем под строкой. Следующее предложение оказалось ещё хуже. «…а в тмо, каким обрзаом оно продолжает обнаржуиваться за пределами первоначального поражнеия… впрочем, полагаю, свойство некоторых границ размываться незаметно тебе уже знакомо». Дальше буквы совсем заблудились. Глаза скользили по строчкам, узнавая очертания, но слова не складывались, существуя по отдельности, лишённые всякого смысла, будто были написаны на языке, который она когда-то знала, а теперь внезапно забыла. Внутри понемногу поднималось раздражение. Она умела читать. Разумеется, она умела читать. Эта мысль была настолько нелепой, что Гермиона рассердилась на саму себя за необходимость её формулировать и ткнула пальцем в первое слово, чтобы прочитать его вслух — но звука так и не последовало. Под кончиком пальца дрогнула одна буква. Гермиона убрала руку. Буква качнулась, словно капля, державшаяся на краю, и потекла чернилами вниз. За ней поплыла вторая, следом третья. Чернила заскользили по странице тонкими чёрными дорожками, расползаясь во все стороны. Посреди залитого чёрным листа вдруг проступило крохотное красное пятнышко; несколько букв, ровные, отчётливые и не похожие на печатный шрифт, обозначились на самом конце страницы. Гермиона узнала почерк раньше, чем успела прочитать слова. «Ну же, Грейнджер». Она спешно перевернула страницу, где на всё том же фоне паутины чернил краснело: «Ты ведь всегда находишь ответ». Гермиона стиснула край листа. На месте последнего предложения следующей страницы было написано: «Хочешь, я подскажу?» Гермиона сердито перевернула страницы. Чёрные дорожки переплетались между собой, расходились тонкими ответвлениями, снова сходились, скрывая под собой всё, что когда-то было напечатано в книге. В самом центре красным почерком Малфоя было выведено три слова: «Я не просил». В камине треснуло полено. — Не припомню этой главы у Голдинга. Гермиона вздрогнула от неожиданности, резко обернувшись. Малфой неторопливо обошёл внезапно появившееся напротив второе кресло и сел, вытянув длинные ноги к огню. Откинулся на спинку, устроился поудобнее и, поймав её настороженный взгляд, сказал: — И снова я. Какая досада. Гермиона ничего не ответила. — Хотя… — протянул Малфой, задумчиво разглядывая её. — Судя по тому, как ты на меня смотришь, я, пожалуй, поторопился с выводами. — С какими ещё выводами? — Что ты не рада меня видеть. — Я не могу быть рада тебе. — Не можешь, — повторил он. — И всё-таки я здесь. — Ты везде. — Везде? Она захлопнула книгу и небрежно бросила её на столик между ними. — Везде. — Должно быть, утомительно. — Немного. — Понимаю. Он щёлкнул пальцами, и на столике перед Гермионой появилась изящная форфоровая чашка, над краем которой поднимался пар. Гермиона вопросительно взглянула на совершенно невозмутимого Малфоя. — Нет? Он снова щёлкнул пальцами, и чашка исчезла. На её месте возник тонкий бокал, до половины наполненный густым тёмным вином. Гермиона посмотрела на него ещё выразительнее. Драко чуть прищурился, глядя на бокал. — Ты права. — Насчет чего? — Этого я знать не могу. — Не можешь, — повторила она, глядя ему в глаза. Малфой несколько секунд молчал, словно и сам размышлял над неожиданным ограничением собственных возможностей, а затем вдруг улыбнулся. — Едва ли стоит придавать значение таким мелочам. У меня есть пара фокусов в распоряжении. — Фокусов? — Смотри. Он поднял руку, вновь щёлкнув пальцами. На столике что-то зашуршало. Гермиона перевела взгляд: между захлопнутой книгой и бокалом ежевичного вина сидел ворон. Большой, чёрный, с гладкими блестящими перьями, в которых плясали отсветы каминного огня. Он важно переступил с лапы на лапу, едва не задев хвостом бокал, и повернул голову сначала к Гермионе, затем к Малфою. — Впечатляюще. — Не слишком щедро для беспалочковой магии. Ворон тем временем заинтересовался лежащей рядом книгой и несколько раз постучал клювом по потёртому корешку. — Не заставляй меня брать свои слова обратно. — Мы оба знаем — это не в твоём характере. Малфой проводил птицу рассеянным взглядом. — Или, может, всё-таки есть что-нибудь, что ты сказала мне и теперь хотела бы забрать обратно? Он терпеливо ждал. — Что угодно, — подсказал наконец. — Малфой… — Не стесняйся. — Не смей. — «Не смей, пожалуйста», — ласково произнёс он. Ворон прошёлся вдоль края стола, осторожно переступил через угол книги и остановился возле бокала. Гермиона наблюдала, как он с любопытством склоняет голову к тёмной поверхности вина. — Он сейчас его выпьет. — Пусть. — Птицам нельзя вино. — Он ненастоящий. Гермиона всё равно протянула руку, отодвинув бокал подальше, и ворон недовольно взъерошился. — Твоя мания всё контролировать даже здесь не даёт тебе покоя. Вот это, должно быть, по-настоящему утомительно. — Я не пытаюсь контролировать всё. — Только меня? — Ты сам виноват. — Разумеется. — Если бы ты хоть иногда делал то, что тебе говорят… — Ты бы оставила меня в покое? — С превеликим удовольствием. Где-то за спиной Гермионы тихо щёлкнул дверной замок. — Неправильный ответ, — улыбнулся Малфой. Она обернулась — двери не было; там, где ещё несколько мгновений назад темнел высокий деревянный проём, теперь от пола и до самого потолка тянулись книжные стеллажи. Гермиона медленно повернулась обратно. — Верни её. — Я ничего не делал. В камине с сухим треском лопнуло полено. Гермиона растерянно посмотрела туда: огонь горел ярче прежнего. — Что происходит? — Понятия не имею. — Ты врёшь. — Ты очень любишь эту фразу. — Потому что это правда. — Вечно обвинения летят в мою сторону. — Ты их заслуживаешь. — Безусловно, — с неизменной улыбкой Малфой подался вперёд, протянув ворону раскрытую ладонь. — Как ты ловко избегаешь собственной очереди. — Птица мягко ткнула его клювом. — Полагаю, ты у нас безупречно чиста? Гермиона нахмурилась. — Я не вру. — Тогда скажи ещё раз. — Что? — Что с превеликим удовольствием оставила бы меня в покое. Гермиона посмотрела сперва на исчезнувшую дверь, потом на ворона, неподвижно сидевшего рядом с рукой Драко. Тот смотрел прямо на неё. — С превеликим… Огонь в камине погас, и комнату мгновенно заполонил густой мрак. Гермиона осеклась, настороженно всматриваясь в темноту. — Это твои фокусы? Голос Малфоя раздался из-за спины. — Нет. — Тогда чьи? — Твои, — услышала она над ухом. Гермиона резко вскочила, замотав головой. — Где ты? — Здесь. Теперь его голос раздался справа. Она повернула голову, но снова увидела лишь непроглядную темноту. — Очень смешно. Где-то совсем рядом тихо усмехнулись. Гермиона застыла, как вдруг в темноте мелькнуло слабое перламутровое свечение. Не раздумывая, она протянула руку, схватив Малфоя за запястье. — А я уже начал думать, что придётся подсказывать. Его пальцы тут же сомкнулись вокруг её собственных, и в этот же миг в камине вспыхнул огонь. Гермиона невольно поморщилась, ослеплённая внезапным светом. Малфой стоял прямо перед ней, гораздо ближе, чем она ожидала — первым, что она увидела, был узел слизеринского галстука. — Ты меня поймала. Она подняла глаза. — Что теперь? — спросил он, глядя на неё сверху вниз. — Сядь обратно, — сказала Гермиона, возмущённо выдернув руку. — Зачем? — Потому что это мой сон, и я так сказала. Пару секунд он молча смотрел на неё, затем медленно улыбнулся. — Тогда прикажи. — Я только что это сделала, — огрызнулась Гермиона. — Нет, ты объяснила, почему я должен тебя послушать. — Какая разница? — Ты знаешь, в чём разница, Грейнджер. — Он склонил голову, с откровенным любопытством разглядывая её. — Просьбы, убеждения, угрозы… Ты всё перепробовала… Малфой поднял руку к виску; Гермиона напряжённо замерла на месте, готовясь в любой момент парировать следующую атаку. — Может, пора наконец… — неторопливо произнёс он, заводя за ухо каштановый локон, — …перестать со мной церемониться? — Не знала, что у тебя такая тяга к унижениям. — Если это всё, на что ты способна, боюсь, мы так и не узнаем. Гермиона несколько секунд разглядывала его. Как всегда, задел самолюбие, поставил под сомнение решимость, спровоцировал, отступил и ждал, прекрасно понимая, что любая её реакция уже значит поражение. Можно было отказаться играть. Только именно этого он и ждал — возможности остаться напротив с этой невыносимо довольной физиономией, будучи уверенным, что она отступила первой. Нет уж. Если Малфой так настойчиво хотел проверить, на что она способна, оставался единственный способ стереть с его лица эту ухмылку. — Ты пожалеешь. Свет камина пронёсся по зелёным глазам россыпью золотых искр; не скрывая удовольствия, Драко в ответ на обещанные неприятности расплылся в очаровательной хитрой улыбке, чуть ближе подавшись к Гермионе. — Так заставь меня. Ворон по-прежнему сидел на краю стола, однако теперь с ним что-то было не так. Он странно замер, вытянув шею, его блестящие чёрные перья вдруг перестали блестеть. Одно пёрышко выпало из крыла и, плавно качнувшись в воздухе, опустилось на стол. — Я весь твой, Грейнджер. — Ты напрашиваешься. Следом упало второе перо. Ворон каркнул. — Уже довольно давно. Его крыло вдруг осыпалось чёрной крошкой, с тихим шорохом оседая на стол. — В таком случае попроси как следует. Трещины одна за другой побежали по всему его телу. — Пожалуйста. На столе осталась лишь горсть перьев. Малфой проследил за последним из них, медленно опустившимся на раскрытую обложку книги. — Наконец-то. — Сядь. Малфой не пошевелился. — Я же сказала: «сядь». — Я слышал. — Тогда почему ты всё ещё стоишь? — Жду, когда ты перестанешь просить. — В кресло, — указала Гермиона в сторону. — Сейчас же. Не сводя с неё глаз, Малфой медленно дошёл до кресла и опустился на сиденье, откинувшись на спинку. Одной рукой он небрежно поправил галстук и, вытянув перед собой ноги, сказал: — Тебе идёт этот тон. Гермиона осталась стоять. — Не смотри на меня так. Он тут же посмотрел на книжные стеллажи, после на камин и от него — на рассыпавшиеся по столу остатки ворона. — Ты издеваешься? — Я всего лишь пытаюсь понять, чего ты от меня хочешь, Грейнджер, — невозмутимо отозвался он, разглядывая потолок. — Можешь смотреть. Его взгляд безошибочно нашёл её среди полумрака библиотеки и остановился на лице. Вернувшись к своему креслу, Гермиона опустилась на мягкое сиденье и провела ладонью по подлокотнику, взглянув на чёрную крошку. Несколько перьев лежали поверх захлопнутого «Повелителя мух», одно застыло у самого края бокала с ежевичным вином. — Почему ты здесь? — Откуда мне знать? Это твоя голова. — Как удобно. — Чрезвычайно. — И всё же? — Ты сказала, что я везде. Так что вопрос не в том, почему я здесь, Грейнджер, а почему я «везде». — Потому что ты — моя работа. — Тогда я занимаю подозрительно много рабочего времени. — Потому что твой случай требует постоянного внимания. — Постоянного? — У тебя нестабильное ядро, приступы, нарушения протокола… — И очень красивые глаза. — …абсолютное пренебрежение рекомендациями целителей и отвратительный характер. — Ты пропустила глаза. — Нет там никаких глаз. — У меня? — Это к делу не относится. — Ах, — Малфой скрестил руки на груди, — мы тут по делу. — Я не выбирала, что мне приснится. — А выглядит весьма целенаправленно. В камине вдруг громко треснуло полено. Пламя взметнулось вверх, на мгновение озарив библиотеку до самых высоких сводов. Малфой повернул голову к огню, а затем взглянул на Гермиону. — Обычно женщины ограничиваются румянцем. Пламя в камине рванулось вверх. Поленья с сухим треском осыпались искрами, огонь взвился над решёткой и лизнул каминный свод. По библиотеке заметались резкие отблески; тени книжных стеллажей дрогнули на стенах, вытянулись до самого потолка. Малфой покосился на камин. В огонь с треском провалилось полено, выбросив целый сноп искр. — Впрочем, зачем краснеть самой, когда можно устроить пожар? — Замолчи. Он умолк, продолжив смотреть на неё с нескрываемым удовольствием, от которого Гермионе захотелось приказать ему заодно перестать улыбаться. Его взгляд скользнул к стоявшему на столе бокалу. Гермиона посмотрела туда же. — Подай мне. Она едва успела договорить. Малфой уже стоял рядом с её креслом, держа бокал за тонкую ножку. Приняв бокал, Гермиона поднесла вино к губам. Оно оказалось терпким, чуть сладковатым, с густым ежевичным послевкусием — именно таким, каким должно было быть. Она сделала ещё один глоток и моргнула. Малфой снова сидел напротив, глубоко откинувшись в кресле. Одна ладонь покоилась на подлокотнике, другая на колене. Ноги были широко и непринуждённо разведены; тёмная ткань брюк гладко облегала крепкие бёдра, натягиваясь по их внутренней линии и собираясь складками ближе к паху. Слизеринский галстук спускался по белой рубашке к поясу, ложась поверх пряжки ремня свободным концом. Гермиона проследила за линией прежде, чем успела понять, куда именно она ведёт. Глаза резко метнулись вверх. Эта проклятая ухмылка уже ждала её, и Гермионе захотелось приказать Малфою закрыть лицо. Она могла поклясться, что, если бы ему было позволено говорить, она бы непременно услышала самодовольное «Понравилось?» Малфой ответил ей самым невинным взглядом и чуть повёл шеей, словно та внезапно затекла. Неспешно завёл руку за затылок, и рукав рубашки натянулся, чётче обрисовав сильное плечо. Он принялся лениво разминать мышцы, продолжая смотреть ей в глаза. Разумеется, столь внезапный приступ скованности требовал немедленного вмешательства. Пальцы скользнули вниз, задев край воротника, и легли на узел галстука. — Не трогай. Гермиона сама не вполне понимала, зачем это сказала. Весёлый блеск в его глазах погас. Большой палец всё ещё лежал под узлом галстука, но Малфой больше не шевелился, терпеливо ожидая. Гермиона сделала ещё один глоток. — Сними его. Одна бровь медленно поползла вверх. Малфой перевёл взгляд на собственную руку у галстука, который ему только что было велено не трогать, и затем снова на Гермиону. Он явно нашёл интересным то, как быстро запрет прикасаться к одежде сменился приказом от неё избавиться. — Я передумала. Снимай. Похоже, распоряжение требовало некоторого самообладания. Он протяжно выдохнул, продолжая смотреть ей прямо в глаза, и взялся за узел; ослабил его, вытянул узкий конец из петли — галстук распустился, оставшись свободно лежать вдоль воротника. Белые края разошлись у горла, открывая шею и начало ключиц. Ничего нового. Гермиона прекрасно знала, как выглядит его шея. Ей случалось видеть её с расстояния куда меньшего. Драко неспешно склонил голову влево. Гермиона почувствовала, как прохладный край бокала вдавился в нижнюю губу; она так и не сделала глотка. Взгляд медленно обвёл открывшуюся линию и задержался под челюстью, там, где кожа уходила в тень. Вот этого она точно не видела. Стоило этой мысли возникнуть, как Малфой немедленно взялся исправлять досадное упущение и запрокинул голову. Шея вытянулась, открываясь её взгляду от ключиц до самой челюсти; резче обозначился кадык, под бледной кожей проступили тонкие голубоватые вены. Похоже, недостаток сведений был принят им слишком близко к сердцу. Пока Драко не видел выражения её лица, Гермиона позволила себе смотреть без всякой осторожности. Она знала, как пахнет это место. Помнила, как хотела коснуться его. Гермиона медленно отняла бокал от губ. Только бы это до него не дошло. После всего, что Малфой каким-то непостижимым образом уже выудил из её головы, оставалось надеяться хотя бы на крошечные остатки милосердия собственного подсознания. Малфой медленно повернул голову, открывая другую сторону шеи. Из его горла вырвался тихий довольный смешок. Проклятье! К тому времени, как он снова посмотрел на неё, Гермиона уже успела спрятать половину лица за бокалом. Малфой великодушно промолчал. Взгляд его опустился к её руке. — Холодными пальцами? — негромко уточнил он. Гермиона едва не поперхнулась вином. — Тебе было велено молчать. — Не смог удержаться, — Малфой склонил голову, принимая замечание. — Соблазн оказался слишком велик. Гермиона сделала глоток, вполне удовлетворённая восстановленным порядком вещей. По крайней мере, первые несколько секунд. Малфой всё ещё смотрел на её пальцы. Вот теперь ей захотелось убрать руку. Он улыбнулся — тепло и совершенно очаровательно. Что было возмутительно. А затем потянул за широкий конец галстука, и тот с тихим шелестом выскользнул из-под воротника. — Можешь говорить. — Прекрасно. Тогда начну с очевидного: шея всё ещё здесь, пальцы прятать поздно. — Я заметила, что она здесь. — Это тоже было очевидно. Гермиона посмотрела на галстук в его руке. — Не знаешь, что с ним делать? — У тебя, надо полагать, есть предложения. — Можешь приказать мне завязать тебе глаза. — Зачем, позволь узнать? — Из соображений приличия. — Драко взглянул, как галстук скользит между пальцами. — По крайней мере, именно из них исходило предложение секунду назад. — Тебя заботят приличия? — Боже, нет. Будь у меня сегодня право приказывать… — он обернул шёлк вокруг ладони, — …ты бы уже пожалела, что позволила мне его снять. Гермиона опустила взгляд: шёлк туго пересекал костяшки. И совершенно некстати ей стало интересно, насколько прохладной оказалась бы эта ткань на коже. Малфой улыбнулся. Проклятье. — Положи его. — Как не вовремя — у меня как раз появились на него планы. Он подался вперёд и неспешно уложил галстук поверх «Повелителя мух», прикрыв несколько чёрных перьев. Распущенный ворот рубашки теперь оказался прямо перед глазами Гермионы. Она перевела взгляд чуть ниже. — Сколько? — спросил Малфой. Гермиона подняла глаза. Его рука уже лежала на следующей пуговице. — На твоё усмотрение. — Безрассудно говорить такое человеку, — верхняя пуговица выскользнула из петли, — для которого приличия — пустой звук. На моё усмотрение, — следом расстегнулась та, что пониже, — пуговицы сейчас считала бы ты. Язык на мгновение прилип к нёбу. Гермиона медленно провела им по внутренней стороне нижней губы и почувствовала, как предательское тепло добралось уже до кончиков ушей. На этот раз бокал уже не спасёт. Потому что Малфой смотрел не на её лицо. Он смотрел на её пуговицы. — Ты отвлекаешься. — Безбожно. Пожалуй, с глазами я ошибся, — сказал Малфой, расстёгивая следующую. — Завязать стоило мои. В вырезе показался край белой майки, плотно прилегавшей к телу. Ниже ключиц ткань очерчивала крепкую грудь; между грудными мышцами проходила узкая впадина, скрывавшаяся внизу под майкой. Взгляд Гермионы успел пару раз скользнуть по ней прежде, чем здравый смысл наконец попытался вмешаться. — Достаточно. Он остановился. — Грейнджер, — он лениво расправил край рубашки, — для целомудрия уже поздно. Ничего подобного. Малфой опять всё извратил. Ей просто хотелось увидеть его шею. Только шею. И желание было вполне объяснимым: раньше ей не доводилось видеть Малфоя с запрокинутой головой. Потом оказалось, что распущенный воротник мешает рассмотреть основание шеи. Галстук пришлось снять. А если уж он был снят, две расстёгнутые пуговицы едва ли что-нибудь меняли. Три, в сущности, тоже. Стоило увидеть чуть больше — и воображение тут же почему-то требовало продолжения. Гермиона моргнула. Серебряная пряжка ремня блеснула прямо перед глазами. Взгляд резко метнулся вниз. Чёрные туфли Малфоя стояли прямо перед её собственными. Между носками оставалась лишь узкая полоска ковра — достаточно было немного вытянуть ногу, чтобы коснуться его. От туфель вверх уходили ровные стрелки чёрных брюк. У бёдер ткань ложилась плотнее, а выше заканчивалась тем самым ремнём, от которого Гермиона только что так предусмотрительно отвела глаза. Серебро тускло поблёскивало в свете камина; тонкий язычок проходил сквозь отверстие, свободный конец кожи был продет под шлёвку. Выше из-за ремня начиналась белая рубашка, туго и безупречно заправленная в брюки. Ткань гладко лежала по низу живота, натягиваясь не настолько отчётливо, чтобы рассмотреть, но вполне достаточно, чтобы воображение… Нет, нет, нет, нет, нет. Воображение получило категорический приказ немедленно прекратить всякую самодеятельность. Потому что ещё немного — и Малфой, стоявший на вызывающем вопросы расстоянии, окажется перед ней ещё и без одежды. — Я не возражаю. Господи боже. Разумеется, не возражает. Гермиона решила, что единственным разумным направлением для взгляда теперь оставалось вверх. Там хотя бы ничего неожиданного быть не могло. С такого расстояния Малфой почему-то выглядел значительно внушительнее, чем из кресла напротив. Грудь заслоняла собой добрую половину обзора, и Гермионе пришлось задрать подбородок, чтобы выяснить, где всё это наконец заканчивается. Когда её взгляд миновал ворот, Драко чуть опустил подбородок ей навстречу. — Закончила? — Не знаю, — призналась Гермиона прежде, чем успела придумать что-нибудь более достойное. Искренне, отчаянно, со всей гриффиндорской отвагой она пыталась выдерживать этот взгляд. Зря. Последние нравственные ограничения покинули Малфоя примерно вместе с галстуком, и теперь за зелёными глазами творилось нечто, во что благоразумнее было вовсе не заглядывать. Недавнее «ты бы уже пожалела» внезапно перестало казаться привычной провокацией. Теперь Гермиона поняла, о каком именно сожалении шла речь. Ему не пришлось бы долго испытывать её терпение или добиваться согласия на каждое следующее безобразие. В какой-то момент достаточно было бы того, что она не попросила его остановиться. А потом попробуй объясни себе, что ничего этого не хотела. Гермиона отвела глаза. Серебряная пряжка ремня снова оказалась прямо перед ней. Проклятье! Проклятье! — Судя по твоему взгляду, следующее распоряжение я уже угадал. — Я ещё ничего не сказала. — Ты не сказала, что я ошибся. — Не путай любопытство с намерением. — Брось, Грейнджер, ты заставляешь меня раздеваться. Литературная часть вечера уже закончилась. — Малфой развернулся вполоборота и указал на «Повелителя мух», наполовину скрытого галстуком. — Или мы всё-таки будем обсуждать Голдинга? — Как наскучишь, — Гермиона наклонилась мимо него за бокалом, сделала небольшой глоток, — вернёмся к Голдингу. Драко коротко, искренне рассмеялся и забрал у неё бокал. Неспешно повернул его в руке и отпил с того же края. — Сомневаюсь, что до него сегодня дойдёт очередь. Возможно, проблема заключалась в ракурсе. Малфой слишком долго смотрел на неё сверху вниз и, кажется, успел сделать из этого совершенно неправильные выводы. Гермиона на мгновение представила, какое положение подошло бы ему куда больше. Она моргнула. Драко стоял перед её креслом на коленях. На лице Малфоя впервые мелькнуло неподдельное удивление. Он посмотрел на собственные ноги, затем на кресло, оказавшееся теперь непривычно высоким, и остановился на Гермионе. Она обворожительно улыбнулась. — Уже не так весело? Он ещё раз окинул взглядом своё новое положение. Когда глаза вернулись к Гермионе, удивления в них уже не осталось. — Напротив. По одному из высоких стеллажей медленно побежала трещина. Несколько книг качнулись на полках, одна сорвалась вниз и с глухим стуком упала на пол. — Ты нашла мне на редкость удачное место. — Его пальцы сомкнулись вокруг её щиколотки. — Грех не воспользоваться. Нет, это просто невообразимая наглость. Малфоя невозможно было ни приструнить, ни пристыдить. Совесть, скромность и чувство меры, по всей видимости, были теми качествами, которыми природа решила его не обременять. Любая попытка задеть хоть какую-нибудь нравственную струну неизменно проваливалась по одной простой причине: струны не находилось. А всякая попытка поставить Малфоя на место заканчивалась тем, что он устраивался там поудобнее. — Ни одной добродетели, — негромко согласился он. Большой палец мягко прошёл по косточке. — И всё-таки место у твоих ног досталось мне. Вот ведь… Возразить было нечего, поэтому пришлось вновь отрицать очевидное. — Не обольщайся, — наконец произнесла она. — Ты там в воспитательных целях. Он тихо усмехнулся, следя за движением своей руки вверх по её голени. — В умелых руках я чрезвычайно уступчив. Гермиона ещё смотрела на него, когда прикосновение исчезло — и почти сразу пальцы уже перебирали её волосы за спиной. — Обходителен. Пальцы коснулись основания шеи. — Безукоризненно воспитан. А затем его ладонь легла поперёк её горла. Тёплая. Тяжёлая ровно настолько, чтобы Гермиона вдруг почувствовала её целиком — основание у одной стороны шеи, пальцы у другой. Малфой не сжимал, даже не удерживал её, и всё же подбородок невольно приподнялся вслед за его рукой. На несколько секунд она вдруг забыла, что собиралась ему ответить. Драко склонился к самому её уху. — Скука смертная, правда? Она повернула голову — за спиной уже никого не было. — Только ты, кажется… Тёплая ладонь легла на её бедро — Малфой снова стоял на коленях перед ней. — …предпочитаешь меня неисправимым. Гермиона застыла. Ей совершенно не нужно было смотреть вниз, чтобы знать, как именно лежит его рука. Она чувствовала её слишком хорошо и без того. Большой палец чуть сдвинулся. Так, спокойно. В конце концов, это всего лишь прикосновение. Всего лишь ладонь. Чужая рука на её бедре точно не являлась достаточной причиной, чтобы… Чтобы… Господи. Это была его рука. Господи. — Захватывающе, не так ли, мисс Грейнджер? Гермиона наконец посмотрела на него. — Хотя нет. — Малфой чуть склонил голову. — Раз уж мы взялись за моё воспитание, «инспектор» мне нравится больше. Когда его пальцы коснулись края юбки, ткань разошлась по шву с тихим треском. Гермиона опустила глаза — и увидела кровь. Небольшое тёмное пятно проступило на внутренней стороне белого рукава чуть выше запястья и прямо у неё на глазах начало расползаться к манжету. — Драко… Малфой замер. Он проследил за её взглядом и только тогда словно заметил собственную руку. Кровь уже добралась до запястья, стекала в ладонь и собиралась между пальцами — теми самыми, которые ещё несколько секунд назад Гермиона ощущала на бедре. Драко медленно поднял руку. На коже остался смазанный красный отпечаток его ладони. Гермиона смотрела на него, не в силах отвести глаз. Малфой тем временем разглядывал окровавленные пальцы с куда меньшим интересом. Кровь блестела на ладони, забившись в тонкие линии кожи и собравшись между пальцами. Он не до конца их согнул, разогнул снова и только тогда поднял предплечье чуть выше, разглядывая пропитавшийся рукав. Убедившись, по всей видимости, что ничего особенно примечательного с ним не произошло, Драко посмотрел на Гермиону. — Грейнджер. Она не отозвалась. — Грейнджер, — повторил он настойчивее, чуть опустив руку, и её взгляд наконец поднялся к его лицу. — Ты ведь знаешь, что это тоже прилагается. Гермиона моргнула. Окровавленной ладони перед ней больше не было. Обе руки Малфоя оказались заведены за спину и туго связаны чёрной тканью. Пропитанный кровью манжет исчез из поля зрения вместе с ними. — Предусмотрительно. — Я не… — Хотела? Не хотела связывать его? Очевидно, хотела — иначе с чего бы ему сидеть перед ней со связанными руками? Не хотела видеть кровь? Она опустила взгляд на бедро — красный след никуда не исчез, — значит, только руки. Драко выгнулся, посмотрев себе за плечо. — Если это попытка заставить меня держать руки при себе, технически она безупречна. — Технически? — недоумённо прищурилась Гермиона. — Исключительно технически. Он подался вперёд. Гермиона ещё не успела понять, что именно он собирается сделать, когда его губы коснулись её колена. Все возможные возражения разом исчезли. Поцелуй был коротким, почти невинным — и совершенно несоразмерным реакции, которую вызвал. Гермиона резко втянула воздух и невольно свела колени. Одно едва сдвинулось с места, и на него тут же легла окровавленная ладонь. Свободная. Галстук лежал поперёк «Повелителя мух», словно никогда и не покидал обложки. — Ты… Малфой тоже посмотрел на собственную руку, словно обнаружил это одновременно с ней. Затем медленно поднял глаза. — Любопытно. — Я тебя не развязывала. — Нет. Ладонь на её колене прижалась плотнее, пальцы вдавились в нежную кожу. — Но, похоже, передумала. Его рука сорвалась прежде, чем Гермиона успела ответить. Большой палец прошёл вдоль скулы, оставив за собой тёмную красную полосу, пальцы скользнули к затылку и погрузились в волосы. В миг, когда он поцеловал её, потолок библиотеки раскололся. Гермиона закрыла глаза. Его запах оказался везде и сразу. Восторг обрушился мгновенно — стремительный, безудержный, сносящий с ног. Гермионе вдруг показалось, что она совсем перестала что-либо весить: тело сделалось удивительно лёгким, потерялось в невесомости, и всё, что ей оставалось, — беспомощно цепляться за плечо Драко. Он целовал её настойчиво, нетерпеливо; Гермиона почувствовала мягкое тепло губ и их требовательный напор. Драко повернул голову, удобнее приникая к её рту, и она подалась навстречу. Кожа у его подбородка оказалась чуть грубее, чем она ожидала, и покалывала щёку короткой щетиной. Вторая рука легла ему на грудь, скользнула выше и стиснула край расстёгнутого ворота. За спиной Драко с хрустом лопнул бокал. Осколки со звоном посыпались на стеклянную столешницу, и там, где они ударились, проступили первые трещины. С губ Малфоя сорвался короткий выдох. Первое прикосновение его языка отозвалось взрывной волной во всём теле. Жар вспыхнул во рту и мгновенно провалился куда-то глубже, растёкся по груди, животу, заставив всё тело разом отозваться на крошечное движение. Пальцы судорожно сжались на воротнике. Сердце тяжело ударило в рёбра. Она втянула воздух прямо у его губ, но вдох получился коротким, дрожащим — Малфой уже снова коснулся её языка своим, и на этот раз Гермиона сама подалась навстречу. Его рука тут же сомкнулась на её талии. Деревянный подлокотник с сухим треском раскололся у основания. Кресло резко качнулось; Гермиона съехала вперёд, и Малфой мгновенно удержал её, крепче притянув к себе. Окровавленные пальцы на затылке скользнули ниже, мазнув по шее; несколько каштановых прядей слиплись от крови, тонкий красный след потянулся от виска за ухо и исчез под блузкой. За спиной Малфоя снова затрещало стекло. Драко подался вбок, увлекая Гермиону за собой, и кресло окончательно ушло из-под неё. Она соскользнула с сиденья прямо к нему; колени мягко коснулись ковра, их обоих повело набок. Малфой крепко притянул Гермиону к себе, пряча её лицо у своей шеи. Нос уткнулся в тёплую кожу. Ну, раз уж обстоятельства сложились столь удачно… Она закрыла глаза и вдохнула полной грудью запах Малфоя. Тёплый, пряный, с горечью дыма и лёгкой сладостью, он мгновенно затуманил голову, заглушив последние обрывки мыслей, и Гермионе захотелось глупо и счастливо улыбнуться прямо ему в кожу. Они рухнули на ковёр. Драко принял падение на правое плечо, не позволив Гермионе коснуться пола головой. Чуть поодаль от них с громким хрустом взорвался стеклянный столик. Гермиона вздрогнула, и руки Малфоя тут же крепче сомкнулись вокруг неё. С потолка посыпалась мелкая каменная крошка, оседая в волосах и на ковре. Следом раздался ещё один глухой удар, уже совсем близко. Гермиона попыталась поднять голову, всматриваясь вверх. — Глаза на меня, Грейнджер. Гермиона перевела на него взгляд, всё ещё хмурясь, словно ожидала хотя бы какого-нибудь объяснения тому, почему рушащийся над головой потолок внезапно перестал заслуживать её внимания. Вместо объяснения Малфой улыбнулся и, потянувшись к ней навстречу, глядя на её губы, напомнил: — У нас воспитательная беседа. Она не успела усмехнуться — Драко поцеловал её, крепко перехватив за талию. Секунду спустя он упёрся рукой в пол и одним движением перевернул их. Её спина мягко опустилась на пол, Малфой оказался сверху, заслонив собой потолок. Его вес тут же прижал её к ковру. Гермиона судорожно вдохнула; колени разошлись, пропуская его ближе, и Малфой устроился между ними, не оставив между телами пространства. Узкая юбка натянулась на бёдрах; где-то сбоку жалобно затрещал уже надорванный шов и сдался окончательно. Сверху снова что-то треснуло — и мышцы под её ладонями мгновенно напряглись. Поцелуй сместился к уголку её губ, затем к щеке. Драко провёл губами вдоль линии челюсти, и Гермиона запрокинула голову. Справа от камина с грохотом обрушилась часть стеллажа. Его губы коснулись места за ухом. Веки захлопнулись, короткий вдох скользнул в лёгкие. И что-то внутри наконец сдалось. Всё это время крошечная, упрямая её часть продолжала верить, что она сможет остановиться, будто ещё существовала возможность в последний момент отступить, выбраться, вернуть всё туда, где Малфой был самодовольным мерзавцем — но мерзавцем на расстоянии, а не между её ног. Теперь эта часть покорно умолкла. В камине за их головами с гулом взметнулось пламя. Жар прокатился по ковру, горячим дыханием прошёлся по лицу и волосам. Драко нашел верхнюю пуговицу её блузки, не отрываясь от шеи, и Гермиона перестала понимать, где заканчивается жар от камина и начинается тот, что исходил от него. Светлые пряди падали ей на щёку, щекотали подбородок, цеплялись за губы, пока, зажатая между полом и Малфоем, она ловила ртом воздух, которого отчаянно не хватало. Верхняя пуговица застряла в петле, затем поддалась и бесшумно выскользнула. Края блузки немного разошлись, и Драко тут же поцеловал открывшуюся кожу. Треск прошёл по библиотеке сверху вниз, один за другим посыпались тяжёлые удары падающих книг, но Гермиона едва их слышала. Малфой добрался до следующей пуговицы. И теперь она ждала. Чувствовала лёгкое натяжение ткани под его пальцами и с замиранием сердца ждала того короткого движения, после которого края блузки разойдутся ещё немного. Вторая петля поддалась быстрее. Кончик его носа медленно прошёлся вдоль выступающей косточки, мягко оттесняя ткань. Малфой вдохнул у самой кожи и поцеловал открывшееся плечо. Гермиона невольно сжалась, колени дёрнулись друг к другу… …и тут же остановились. Её лишь теснее прижало к Малфою. Следующий вдох оказался короче: грудь сразу упёрлась в его — широкую, твёрдую, напряжённую, а ниже собственное движение вернулось к ней ощущением такой близости, что Гермиона на мгновение совсем затихла под ним. Кажется, до этой секунды она умудрялась не замечать, насколько мало пространства между ними осталось. Пальцы Драко замерли на следующей пуговице. Сверху посыпалась каменная крошка вперемешку с пылью; Малфой сразу сильнее согнул опорную руку и подался вперёд, заслоняя Гермиону собой. Кончик его носа едва задел её. Она медленно открыла глаза и сразу наткнулась на его взгляд. В пляшущем свете камина радужка казалась темнее, по самому краю зрачка ещё тянулось тонкое зеленоватое кольцо. Его ресницы дрогнули, взгляд опустился к губам и вернулся обратно. Так близко, непривычно серьёзный, словно в последние несколько секунд произошло нечто, чего он сам от себя не ожидал. В зелёных глазах застыло странное, почти суровое выражение. Гермиона не могла понять, о чём он думает. Возможно, он ждал сожаления, разочарования в самой себе или запоздалого желания отступить. В конце концов, он столько раз предупреждал её. Провоцировал — да. Соблазнял бессовестно — безусловно. Но всякий раз словно оставлял ей возможность потом заявить, что она не поняла, куда всё это ведёт. Рука Гермионы медленно скользнула с его плеча выше. Малфой будто давал ей время. Несколько секунд. Пальцы прошли по тёплой коже у основания шеи, ладонь легла на затылок. Последний шанс посмотреть ему в лицо и наконец увидеть то, что следовало видеть с самого начала: плохую идею. Гермиона приподнялась ему навстречу, обняв его за шею, и последние несколько дюймов преодолела сама, закрыв глаза. Когда её губы коснулись его, Гермиона была почти уверена, что Малфой ещё мгновение не закрывал собственных. А потом его самообладание кончилось. Драко ответил так стремительно, что её снова прижало к ковру. Он целовал её требовательно и властно, словно секунды, что он сам дал ей на отступление, стоили Малфою последних остатков выдержки. Его ладонь скользнула по краю груди и вдоль рёбер. Гермиона невольно выгнулась, подставляясь под прикосновение, когда его рука уже миновала талию, обрисовала округлость ягодицы и пошла дальше по бедру. Он больше не хотел выбирать, к чему именно прикоснуться, и забирал всё, до чего мог дотянуться. Поцелуй его стал таким же неразборчиво-жадным; язык вплетался всё чаще, его губы сминали её, крепко, настойчиво. Стоило Драко оторваться на миг, как он тут же возвращался, наваливаясь всем телом. Рука его добралась до сгиба колена и крепко обхватила снизу. Пальцы стиснули кожу до лёгкой боли — и колено послушно поднялось выше. Тихий стон сорвался у Гермионы прямо ему в губы. Внутри сладко потянуло. Сердце заколотилось так сильно, что удары уже не помещались в груди и стучали в ушах. Она запустила пальцы ему в волосы. С оглушительным грохотом где-то обрушился ещё один стеллаж. Следом лопнуло одно из высоких окон; стекло осыпалось долгим звенящим дождём, по стенам побежали новые трещины. В камине у самой головы взревело пламя. Жар становился невыносимым. Гермиона уже перестала различать, откуда он берётся — губы Драко обжигали, кожа горела под его руками, горячий воздух из камина смешивался с дыханием. Запрокинув голову, она жадно втянула ртом воздух. Драко сразу опустился к ложбинке у основания шеи и ещё ниже. Короткая щетина царапнула там, где только что прошлись его губы. Гермиона сильнее сжала пальцы в его волосах. Горячее дыхание тут же обожгло ключицу. Малфой перехватил её запястье, отвёл руку от своего затылка и прижал к ковру среди рассыпавшихся каштановых локонов. Она невольно попыталась высвободиться, но хватка лишь стала крепче; пожелай она всё прекратить — пришлось бы просить вслух. Но она не хотела. Пальцы глубоко вцепились в твёрдое плечо. Гермиона едва успела закончить вдох, когда тот превратился в дрожащий выдох. Ещё немного — и тихого стона уже не получится. В темноте закрытых глаз она почувствовала мягкий поцелуй в самый изгиб шеи. Ткань на груди натянулась, вдруг став невыносимо ощутимой — даже лёгкое трение сводило с ума. Пойманное запястье беспомощно дёрнулось. Губы у её шеи на мгновение замерли, сложившись в короткую усмешку. Малфой двинулся ниже, уже явно намеренно, туда, где между разошедшимися краями блузки начиналось бельё. Следующий поцелуй лёг прямо поверх его края. Гермионе стало невыносимо тесно в собственном теле. Оно перестало сотрудничать — хуже того, охотно, безропотно слушалось Малфоя и выдавало её с головой. Каждый ответ становился для него поводом добиться следующего. Снова ощутив желание свести ноги, Гермиона схватила Драко за воротник и силой потянула на себя. Он мгновенно подался к ней, и в следующую секунду она уже спрятала стон на его коже. Шея под губами напряглась. Малфой шумно выдохнул, уткнувшись лбом ей в плечо. Пальцы, удерживавшие запястье, сжались сильнее, костяшки вдавились в ковёр. В камине взметнулся очередной столб пламени. Гермиона медленно поцеловала его выше, где проступала напряжённая мышца; приоткрыла губы, и кончик языка коротко прошёл по разгорячённой коже прежде, чем она снова прижалась к ней ртом. В тот же миг Малфой непроизвольно подался к ней бёдрами. Гермиона почувствовала его сквозь одежду и сама прижалась теснее. Хватка на её запястье стала почти болезненной. Свободная рука поднялась к затылку, пальцы запутались в светлых волосах и сжались в кулак. Драко уткнулся лицом в изгиб её шеи, и из его горла вырвался низкий, сорванный стон. Справа рухнул стеллаж. Пол завибрировал от удара, книги посыпались на ковёр. Почти сразу затрещало слева, полки одна за другой сорвались с креплений. В глубине библиотеки с грохотом обрушилась целая секция стеллажей. Удар прокатился по полу, ковёр дрогнул под спиной Гермионы; следом посыпалось стекло, зазвенев среди каменной крошки. Над ними по потолку с сухим хрустом разбежалась новая трещина. Драко повернул голову, скользнув щекой по её виску. — Гермиона. От собственного имени, произнесённого его голосом, по телу разлилось тепло, остро отозвавшись там, где их бёдра соприкасались. Где-то над ними хрипло каркнул ворон. Драко выпустил её запястье и коснулся ладонью щеки. Гермиона повернулась к его руке; большой палец прошёл под скулой, оставляя на коже алый след. Из проломов между уцелевшими балками один за другим вырывались вороны. Они кружили под расколотым потолком, задевали крыльями осыпающийся камень, множились так быстро, что вскоре над библиотекой уже металась целая стая. — Гермиона… На этот раз её имя прозвучало иначе — всё так же тихо, почти ласково, но теперь будто с просьбой наконец посмотреть на него. Ей захотелось увидеть его лицо. Немедленно. Понять, что изменилось за эти несколько секунд, почему её имя в его устах заставило сердце тревожно дрогнуть. Карие глаза распахнулись, чтобы отыскать зелёные. И наткнулись на голубые. Рон сидел рядом на краю кровати, уже полностью одетый, с ещё влажными после умывания волосами. Гермиона не моргая смотрела на него несколько секунд. Она искала расколотый потолок, пляшущий свет камина, чёрные крылья — вместо них над головой был знакомый деревянный потолок комнаты в Норе, а в узкое окно просачивался холодный сероватый свет раннего утра. — Гермиона. Рон нахмурился. — Что? — растерянно моргнула она. — Ты в порядке? Грейнджер. — Да! Ответ вылетел слишком быстро. Гермиона тут же отвела взгляд, поправила волосы; ей вдруг захотелось натянуть одеяло выше на колени. — Точно? — Рон, я только что проснулась. Он ещё секунду всматривался в её лицо. — Тебе что-то снилось? Уже довольно давно. — Всем людям что-нибудь снится. — Тебе снился кошмар? Кошмар? Ей снился… Напротив. — Нет, всё в порядке… Просто ты разбудил меня в такую рань. — Когда тебя это не останавливало? — Рон слегка приподнял брови. — Что именно? — Вставать со мной ни свет ни заря, чтобы в тишине попить кофе. Ты последние лет пять только ради этого в Норе по утрам и просыпаешься. Сомневаюсь, что до него дойдёт очередь. — Да… — неуверенно согласилась Гермиона. — Да, конечно… дай мне пять минут. Рон ещё немного смотрел на неё, но затем, видимо, решил, что окончательно проснувшаяся Гермиона уже достаточно походила на себя. — Я буду внизу. И всё-таки я здесь. — Я сейчас спущусь. Ты везде. Щёлкнул язычок замка. Везде? Гермиона осталась сидеть на кровати. Из приоткрытого окна тянуло октябрьским воздухом, босые ступни мёрзли под одеялом. И всё равно ей было жарко. Она всё ещё лежала на ковре. Там, под тяжестью чужого тела, среди грохота рушащихся стеллажей и жара взбесившегося камина. Рука коснулась ворота ночной рубашки, пальцы нашли верхнюю пуговицу — застёгнута. Конечно, застегнута. Равно как и следующая — но Гермиона всё равно провела ниже, зачем-то проверяя третью, хотя прекрасно знала, что рубашка цела. А перед глазами уже возникла белая блузка, растянутая под напором чужой ладони. Малфой медленно вынимал пуговицу из петли, и ткань понемногу расходилась под его рукой. Она прикрыла глаза. Светлые волосы снова скользнули меж пальцев. Под ладонью почудилось крепкое плечо, ощущение короткой щетины, царапнувшей кожу, и следом — горячее дыхание у самого уха вместе с настойчивой тяжестью его груди и запахом, настолько отчётливым, что Гермиона на мгновение вдохнула глубже. Она шевельнула кистью, сидя на кровати, и от свободного движения внутри вдруг родилась необъяснимая глубокая тоска, сдавившая сердце. Глупое сердце. Что же ты наделало. Ты пропустила глаза. Нет там никаких глаз. Там только эти глаза. Тонкое зелёное кольцо вокруг расширившихся зрачков в пляшущем свете камина. Гермиона завалилась обратно, с головой спрятавшись под одеяло. В тёплой темноте было тихо. Она зажмурилась, не успев защититься от голоса. Ни одной добродетели. Хотя бы на секунду. И всё-таки место у твоих ног досталось мне. Ещё раз. В тесноту его рук. Гермиона судорожно втянула воздух и уткнулась лицом глубже в одеяло. Ткань прижалась к губам, к носу, стало душно. Глаза на меня. В горле вдруг болезненно стянулось. Она сглотнула, сердито зажмурившись. Всего несколько секунд. Уткнуться носом в тёплую шею и никуда не спешить, потому что на этот раз никто не позовёт её по имени раньше времени. Гермиона стиснула одеяло в кулаке. Глаза начало неприятно щипать. Она спрятала лицо ещё глубже, словно это могло хоть как-нибудь помочь. Ещё один… поцелуй. Она резко зажмурилась, но под веками уже стояла влажная горячая пелена. Она зло моргнула, пытаясь избавиться от неё, и в размытой темноте что-то едва заметно блеснуло. Сначала она решила, что показалось, что слёзы поймали случайный отблеск пробившегося сквозь одеяло утра, — но мягкое сияние никуда не исчезло. На запястье едва заметно светился браслет. Перламутр проступал в темноте тихим свечением, таким слабым, что сквозь заслезившиеся глаза края расплывались, и вокруг тонкой полосы света возникал маленький туманный ореол. Сердце беспомощно дёрнулось, и путы, обвившие его, тут же затянулись сильнее. Острый укол пронзил грудь. Где-то сейчас… на другом запястье… На его запястье. Гермиона.

⊹⊱•••《 ❦ 》•••⊰⊹

На другом конце Англии по груди Малфоя неторопливо прошлась кошка, по пути щёлкнув пушистым хвостом ему по лицу. Драко поморщился во сне и отвернул голову, но в носу уже предательски засвербило. Он ещё несколько секунд отчаянно сопротивлялся неизбежному, потом резко повернул голову и чихнул в подушку. Сильва остановилась посреди его груди и недовольно мяукнула. — Ты весишь как гиппогриф. Он наконец разлепил глаза. За окнами спальни только начинало светать. Серое октябрьское утро едва проступало за тяжёлыми шторами, оставляя комнату в полутьме, в которой ни один разумный человек не должен был принимать сознательное решение проснуться. Драко собирался именно это Сильве и объяснить, когда поднял руку, чтобы снять её с груди — в полумраке что-то мягко блеснуло. Он сонно прищурился: перламутровая точка на запястье едва заметно светилась. Драко несколько секунд смотрел на неё, всё ещё недостаточно проснувшись, чтобы сразу понять, что именно его раздражает. Разумеется. Даже в выходной эта женщина, видимо, считала сон проявлением непростительной слабости характера. Он уже собирался закрыть глаза, когда взгляд скользнул к едва сереющему окну. Какого чёрта она вообще делала на ногах в такую рань? Хотя… чему удивляться — Уизли приехал. Он не собирался читать письмо. Две недели назад Макгонагалл отправила его за Грейнджер. Кабинет оказался пуст, дверь открыта, а на полу возле стола лежал листок. Драко поднял его исключительно потому, что едва не наступил сверху, и уже собирался бросить на ближайшую стопку пергаментов, когда взгляд случайно зацепился за несколько строк. «Не строй никаких планов на следующую пятницу». Уже следующей секунды должно было хватить, чтобы понять: письмо личное, адресовано не ему и читать дальше не следует. «Наш румынский драконолог наконец решил вспомнить, что у него, вообще-то, есть семья». Здесь он мог остановиться во второй раз. «Правда, больше всего его волнует, успеешь ли приехать ты». Драко дочитал письмо до подписи. Потом аккуратно положил его на стол именно туда, откуда оно, вероятно, упало. Прошло две проклятые недели, а не предназначенные ему строки по-прежнему всплывали в памяти с дословной точностью. Нас совершенно не интересует, почему. Драко прикрыл глаза и раздражённо провёл ладонью по лицу. Его тоже совершенно не интересовало, почему. Настолько не интересовало, что за последние десять дней он успел перебрать примерно все возможные причины. И ни одна ему не понравилась. Уизли мог просто соскучиться по подруге. Прекрасно. Мог хотеть увидеть её после долгой разлуки. Ещё лучше. И зачем, интересно, ему понадобилось поднимать её с постели ни свет ни заря? А кто сказал, что она вообще ложилась? Драко резко дёрнул головой. Сильва возмущённо мяукнула, когда он без предупреждения снял её с груди, отбросил одеяло и сел. — Я не в настроении. Сильва, к счастью, не потребовала объяснений. Драко поднялся с кровати и несколько секунд постоял босиком на холодном полу, окончательно смиряясь с очевидным: заснуть снова ему уже не удастся. Не теперь, когда собственное воображение получило новую пищу и, судя по предыдущим десяти дням, намеревалось терзать её с жестокостью оголодавшей мантикоры. Он поднялся. Чёрная пижамная рубашка за ночь распахнулась у горла, брюки смялись на коленях; волосы падали на глаза. Драко прошёл через полутёмную спальню, даже не подумав привести что-либо из этого в порядок, и опустился в кресло перед письменным столом. Если уж поспать не выйдет, можно было наконец заняться чем-то действительно неприятным. Он выдвинул верхний ящик. На двух нераспечатанных конвертах лежала изящная палочка, смахивающая на игрушечную. Похожая была у него самого лет в пять, когда даже чистокровным детям приходилось мириться с унизительной необходимостью колдовать понарошку. Драко посмотрел на неё с такой враждебностью, которой не заслуживал кусок дерева длиной в несколько дюймов. Она лежала поперёк писем, совершенно невинная и совершенно бесполезная. Выбросить её следовало ещё тогда. Нет, следовало её вернуть. Ещё лучше — вообще не вытаскивать. Драко взял палочку двумя пальцами и переложил на край стола с преувеличенной осторожностью, словно проблема заключалась исключительно в том, что она мешала добраться до конвертов. Под ней обнаружились две зелёные восковые печати — обе целые. На первой уже успел осесть тонкий слой пыли. Драко стёр его большим пальцем, подцепил край печати ногтем и сломал. Внутри оказалось несколько сложенных вдвое листов. «Если верить твоей матери, существует определённый предел времени, в течение которого отец может не писать сыну, прежде чем это перестаёт называться «предоставить ему необходимое пространство» и начинает называться «вести себя как законченный идиот». Также она сообщает, что ты похудел. Я позволил себе предположить, что это одно из тех преувеличений, к которым Нарцисса прибегает всякий раз, когда ты оставляешь на тарелке больше двух картофелин. В ответ получил три четверти фута рассуждений о твоих скулах, воротниках рубашек и категорически недопустимом количестве выпитого за завтраком кофе. Таким образом, прежде чем перейти к чему-либо более содержательному: ешь… Пожалуйста. Хотя бы ради спокойствия твоей матери. За последние двадцать лет мы с тобой и без того обеспечили её достаточным количеством поводов для преждевременной седины. Признаться, мне несколько неловко давать подобные распоряжения человеку, которому исполнилось двадцать, однако твоя мать утверждает, что возраст не имеет значения. Спорить с ней на расстоянии оказалось ничуть не проще, чем за обеденным столом, поэтому я предпочёл капитулировать и передать распоряжение адресату. Я нахожусь в месте, название которого благоразумно не стану указывать на случай, если Министерство наконец догадается проверять корреспонденцию разыскиваемых преступников. Хотя, если нынешние сотрудники Аврората сохранили хотя бы половину профессиональных качеств своих предшественников, это письмо уже читают раньше тебя. В таком случае — доброе утро, господа авроры. И Вам отдельно, министр Кингсли. Надеюсь, в Аврорате всё хорошо. Я бы поинтересовался успехами поисков, но боюсь поставить нас обоих в неловкое положение. Впрочем, если мои бывшие соотечественники всё же проявили достаточно усердия, чтобы добраться до этого письма раньше тебя, передаю им одно занимательное наблюдение: человек начинает несколько иначе относиться к европейской географии, когда вынужден изучать её не по карте. Мы возили тебя однажды, когда тебе было семь или восемь лет. Ты провёл большую часть поездки в обществе сына одного чешского чиновника, имени которого я уже не помню, и вернулся в Англию с неприличным количеством сахарных перьев и новым словарным запасом. Последний Нарцисса приписала дурному влиянию мальчика. Я не стал сообщать ей, что по крайней мере два выражения абсолютно точно слышал от тебя ещё до поездки. Этот город, которого я не могу тебе назвать, по-прежнему прекрасен, высокомерен и убеждён, что кофе является достаточным основанием для национального превосходства. В этом отношении за последние годы здесь ничего не изменилось. Я пробыл здесь четыре дня и за всё это время встретил только одного человека, который не попытался рассказать мне, насколько плачевно положение дел в Британии. Удивительно, сколько существует городов, в которых я никогда не собирался бывать. Последние две недели были утомительными, но небезынтересными. Я успел побывать в трёх странах, сменить четыре комнаты и познакомиться с человеком, который за крайне непристойную сумму предложил мне новые документы. Документы были превосходны, имя — категорически нет. Я отказался прожить остаток жизни как Августус Пимпл. У каждого человека должна быть черта, которую он не готов переступить. Рад сообщить, что я наконец обнаружил свою. Азкабан научил меня многому, но готовность терпеть унижения всё же имеет свои пределы. Впрочем, жаловаться не стану. Некоторые из моих нынешних неудобств являются прямым следствием решений, которые я когда-то принимал с большим энтузиазмом. Было бы дурным вкусом удивляться последствиям. Я много читаю. Это, вероятно, единственное достоинство образа жизни беглого преступника, которое мне удалось обнаружить. Когда невозможно появляться в большинстве мест, где тебя знают в лицо, книги вновь приобретают ту привлекательность, которой обладали до появления необходимости вести светские беседы. Мне попалось несколько весьма любопытных работ по старой магии. Большая часть написана людьми, которые, судя по стилю, были убеждены, что наличие тайного знания освобождает автора от необходимости ясно выражать мысли. В этом отношении последние четыре столетия мало что изменили. Один человек, с которым мне довелось недавно познакомиться, называет себя торговцем древностями. Это очаровательно. В мои времена людей, продающих вещи неизвестного происхождения в задней комнате лавки без вывески, называли контрабандистами. Он попытался убедить меня, что руническая пластина, которую он показывал, относится к XII веку. Надпись на обороте была выполнена орфографией, вошедшей в употребление примерно на триста лет позже. Когда я обратил на это его внимание, он сказал, что древние маги иногда предвидели будущее. Я заплатил ему за вино и ушёл. Видишь — возраст действительно делает человека терпимее. Не знаю, когда смогу написать снова, поэтому воспользуюсь случаем и задам вопрос, ответ на который действительно меня интересует. Как Хогвартс? Я знаю, что программа началась. Знаю, что ты вернулся к занятиям. Знаю даже несколько больше, чем тебе, вероятно, хотелось бы. Нет, я не завёл шпионов в школе. По крайней мере, новых. Это шутка. Если письмо всё ещё читает министр Кингсли — особенно для Вас. Я пытался представить тебя снова за слизеринским столом и обнаружил, что моё воображение упорно добавляет к картине Забини, развалившегося на скамье так, словно Большой зал принадлежит его матери. Надеюсь, за прошедшие годы он приобрёл хотя бы подобие манер. Впрочем, учитывая Блейза, надежда представляется необоснованной. Также я обнаружил, что вспоминаю собственный первый вечер там. Удивительно неприятное свойство возраста: человек начинает испытывать ностальгию по периодам жизни, которые в своё время считал исключительно утомительными. Иногда мне даже не хватает слизеринской гостиной. Если возле камина до сих пор стоят те низкие зелёные диваны, немедленно сообщи мне. Я хочу знать, действительно ли Хогвартс способен пережить две войны, несколько директоров и Тёмного Лорда, но не способен избавиться от предмета мебели, причинявшего страдания нескольким поколениям чистокровных волшебников. Они были чудовищно неудобными. Мы, разумеется, никогда этого не признавали. Нам было по шестнадцать, мы носили зелёные галстуки и были твёрдо убеждены, что признать неудобство дивана равносильно предательству факультета. Молодость вообще требует удивительного количества бессмысленного мужества. Твоя мать утверждает, что ты занимаешься много. Это меня настораживает. Насколько я помню, твоя академическая стратегия всегда заключалась в том, чтобы получить превосходный результат, приложив ровно столько усилий, чтобы окружающие не могли обвинить тебя в старании. Имя куратора можешь опустить. Должен признать, когда Нарцисса назвала мне имя, я впервые за долгое время искренне пожалел, что нахожусь слишком далеко и не могу увидеть твоё лицо. Здесь я вынужден сделать небольшое отступление — надо отдать Министерству должное. За последние годы оно доставило нашей семье немало неприятностей, однако назначить Гермиону Грейнджер ответственным лицом за реабилитацию Драко Малфоя — решение настолько изысканное и жестокое, что я не могу не оценить авторство. Надеюсь, министр Кингсли всё ещё читает. Я помню мисс Грейнджер. Полагаю, она тоже меня помнит, хотя едва ли с той стороны, с которой человеку хотелось бы остаться в чужой памяти. Но одну вещь всё же позволю себе заметить. Ты говорил о ней с двенадцати лет. Не постоянно, разумеется. Уверен, ты сейчас именно это собирался возразить. Просто с удивительной регулярностью для человека, которого, по твоим собственным заверениям, нисколько не интересовала «невыносимая гриффиндорская всезнайка». Я до сих пор помню письмо на втором курсе, в котором ты посвятил почти половину пергамента доказательству того, что Грейнджер подняла руку раньше, чем профессор успел закончить вопрос. Поэтому не стану спрашивать, как вы ладите. Сам вопрос предполагает степень оптимизма, которой наша семья никогда особенно не отличалась. Впрочем, признаю: мне любопытно. Можешь не отвечать. Но если всё же решишь — прошу, не пиши просто «невыносима». За восемь лет эта характеристика утратила всякую новизну. И если мисс Грейнджер каким-то образом сумела пережить первые недели твоего общества, передай ей моё почтение. Нет, пожалуй, последнего делать не стоит. Уверен, она прекрасно обходится без него. Я не знаю, когда следующее письмо сможет дойти до тебя, поэтому не стану рассчитывать на более удобный случай. Если однажды тебе захочется со мной поговорить — ты знаешь, где меня найти, даже там, когда меня там нет. Если нет, боюсь, объяснять подробнее в письме, которое, по моему собственному предположению, сейчас с интересом изучает половина Аврората, было бы несколько неосмотрительно. К слову, Нарцисса сообщает, что Сильва теперь спит у тебя. Советую сразу отказаться от попыток объяснить ей, кому принадлежит кровать. Я уже считал вечер удачным, если мне доставалось больше половины сиденья. На этом, пожалуй, закончу. Мне ещё предстоит выяснить, действительно ли хозяин этого заведения считает поданное мне за ужином блюдо французской кухней или всё-таки питает ко мне личную неприязнь. Береги себя, Драко. И, пожалуйста, поешь. Я хотел бы иметь возможность совершенно искренне сообщить твоей матери, что выполнил хотя бы одно из её поручений. Принявший за свою жизнь впечатляющее количество сомнительных решений, но всё ещё имеющий наглость давать тебе советы, Твой отец». За окном уже окончательно рассвело. Сильва давно перестала интересоваться происходящим и свернулась на его подушке. Драко перечитал подпись и последние несколько абзацев. …ты знаешь, где меня найти, даже там, когда меня там нет. Звучало отвратительно самодовольно. И достаточно конкретно. Драко медленно сложил первое письмо по прежним сгибам. Второго он не коснулся — вместо этого поднялся из-за стола и вышел из спальни, только на лестнице обнаружив, что по-прежнему босиком. Возвращаться он не стал. Мэнор ещё спал. Угрюмое серое утро только начинало заполнять высокие окна, и холодный камень неприятно ощущался под ступнями. Драко спустился на первый этаж, прошёл мимо столовой и гостиной, свернув в западное крыло. Коридор постепенно становился темнее. Здесь окна были выше, портреты старше, а ковёр глушил даже босые шаги. Драко знал каждую трещину на деревянных панелях, каждый поворот — слишком много раз в детстве проделывал этот путь, когда его вызывали к отцу. Иногда за проступок, иногда за похвалой, реже — потому, что Люциус хотел его видеть. В конце коридора показалась знакомая дверь. Он остановился перед ней. Вот теперь можно было вернуться; никто не видел, как он сюда пришёл. И никто не узнает, что в шесть утра Драко Малфой, прочитав письмо от разыскиваемого отца, прошёл через половину Мэнора босиком и теперь стоял перед его кабинетом в пижаме, словно ему снова было десять. Стучать было некому; он вошёл, прикрыв за собой дверь. В кабинете пахло так же: старой бумагой, тёмным деревом, кожей и едва уловимым табаком, въевшимся в обивку кресел за столько лет, что отсутствие их владельца оказалось для него несущественным. Серебряная чернильница стояла на прежнем месте. На приставном столике возле окна лежала стопка книг. Высокое кожаное кресло было чуть развёрнуто к камину. Драко невольно задержал взгляд на пустом кресле, потом повёл головой и посмотрел на письменный стол из тёмного эбенового дерева. Всё осталось почти в том же порядке, в каком Люциус держал вещи годами: чернильница справа, нож для писем у верхнего края, тяжёлая подставка под перо. Нарцисса, очевидно, не позволяла домовикам менять здесь ничего существенного. Драко медленно прошёл вдоль стола. …ты знаешь, где меня найти, даже там, когда меня там нет. — Исключительно содержательно, — пробормотал он. …прошу, не пиши просто «невыносима». За восемь лет эта характеристика утратила всякую новизну. Восемь лет его устраивало это определение, а теперь Люциус внезапно решил требовать подробностей. Прекрасно. Грейнджер была невыносима. По-прежнему. Даже значительно больше, чем в двенадцать. В двенадцать она хотя бы ограничивалась тем, что знала ответы на все вопросы, исправляла чужое произношение и смотрела на него так, словно лично подозревала в упадке британского образования. Теперь же она стала гораздо изобретательнее и появлялась рядом именно тогда, когда её присутствие было наименее желательно, задавала неудобные вопросы и замечала вещи, которые он предпочёл бы оставить при себе. А ещё обладала возмутительной способностью молчать именно в те моменты, когда Драко гораздо больше устроило бы очередное нравоучение. Он провёл пальцами по краю стола. Драко знал, когда она собирается спорить, ещё до того, как Грейнджер открывала рот. Самое отвратительное заключалось в том, что он даже не помнил, когда начал замечать подобные вещи. Иногда специально говорил что-нибудь особенно мерзкое только ради того короткого мгновения, когда её глаза вспыхивали, и она, забыв о всякой субординации, наверняка прикидывала, чем бы таким тяжёлым в него запустить. Последнее было исключительным развлечением. Разумеется. Отец хотел знать, как они ладят? Отвратительно. Это, пожалуй, было единственным вопросом во всём письме, на который Драко мог ответить без малейших колебаний. За несколько недель Грейнджер успела вывести его из себя таким количеством разнообразных способов, что прежнее школьное «невыносима» теперь казалось ласковым определением. И всё же Уизли наверняка ответил бы иначе. Конечно. Рональду Уизли не приходилось присматриваться к Грейнджер, запоминать её заново, чуть что отводить взгляд, чтобы не быть замеченным, и всё равно потом снова искать её глазами. У него были годы. Драко достались несколько недель. И, судя по всему, Уизли распорядился своим временем попросту бездарно. Потому что, если человек провёл рядом с ней столько лет и всё ещё нуждался в помощи братьев, чтобы выяснить, приедет ли она на выходные, впечатляющими способностями к обращению с женщинами он явно не обладал. Впрочем, само по себе многолетнее знакомство ещё ничего не доказывало. Поттер знал её не меньше. Половина гриффиндорского факультета знала её дольше Драко. Это не давало никому из них никакого преимущества. Преимущества? Какого, к дьяволу, преимущества? Само существование преимущества предполагало наличие соперников. Соперники предполагали цель. Ни в магической Британии, ни в её посредственной половине, ни на всём европейском континенте, ни в колониях, ни на другом конце земного шара, ни, вероятно, в какой-нибудь ещё не открытой человечеством части света, не существовало ничего, за что Малфою понадобилось бы соперничать с Рональдом Уизли. Его раздражал исключительно Уизли. Что было вполне объяснимо. Рыжий, нескладный, вспыльчивый, вечно следующий за Поттером с выражением человека, готового ввязаться в любую глупость исключительно из принципа. Правда, несколько лет в Румынии сделали своё дело. Уизли научился обращаться с драконами, дослужился до старшего смотрителя одного из заповедников и даже пару раз удостоился заметок в «Пророке», которому после войны почему-то особенно полюбились истории о дальнейшей судьбе выпускников Хогвартса. Магическая пресса время от времени сообщала о его успехах с таким восторгом, словно сам факт того, что Рональд Уизли до сих пор не был съеден, являлся выдающимся достижением британской школы драконологии. Судя по колдографиям, прежняя нескладность тоже осталась где-то в школьных коридорах. Уизли раздался в плечах, отрастил волосы и приобрёл неуместный для него вид человека, которого уже довольно трудно чем-нибудь напугать. Драко предпочитал прежнюю версию: над ней было значительно удобнее издеваться. И, тем не менее, с любом случае Уизли никогда не требовалось делать ничего особенного, чтобы действовать ему на нервы. Как и Поттеру. Тот пережил войну, победил Тёмного Лорда и теперь, насколько Драко знал, с прежним отсутствием чувства самосохранения осваивал профессию аврора. Последовательность, достойная уважения, если не принимать во внимание очевидную неспособность Поттера прожить хотя бы год без добровольной угрозы собственной жизни. Два гриффиндорских идиота — один с болезненной тягой к героизму, другой с болезненной тягой следовать за первым туда, где нормальному человеку и в голову не пришло бы оказаться. Драко накопил столько вполне самостоятельных причин не выносить обоих, что приплетать сюда Грейнджер было совершенно необязательно. Проблема заключалась в том, что она прекрасно справлялась с этим сама. Грейнджер была неутомима. Невыносимая заучка с вечно поднятой рукой, которая умудрялась отвечать на вопросы ещё до того, как преподаватель окончательно решал, кому собирается их задать. Она исправляла чужие ошибки, таскала за собой половину библиотеки и с первого курса смотрела на Драко поверх очередного фолианта с выражением глубочайшего неодобрения, которое с одиннадцати лет почему-то вызывало у него непреодолимое желание немедленно сделать что-нибудь, заслуживающее его ещё больше. Драко ненавидел её задранную руку. В особенности — когда она взлетала вверх на долю секунды раньше его собственной. Видимо, в двенадцать лет это представлялось достаточно серьёзной проблемой, чтобы поставить в известность главу семейства Малфоев. Хотя были вещи, о которых он отцу не писал. Например, о третьем курсе. Крэбб и Гойл у него за спиной. Поттер и Уизли где-то рядом — сейчас Драко уже не смог бы сказать, где именно. Зато Грейнджер помнил — она шагнула к нему так быстро, что он не сразу понял, что произошло. Кончик палочки оказался у самого горла. И её глаза — широко распахнутые, бешеные. Карие. Она была ниже него уже тогда. Приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо, и от этого вся картина должна была выглядеть ещё нелепее: маленькая гриффиндорская заучка против Малфоя, с палочкой у его горла. Потом Уизли что-то сказал, Грейнджер ещё секунду смотрела на Драко — и опустила палочку. Драко усмехнулся. Конечно. Правильная до зубовного скрежета, помешанная на правилах Грейнджер, которая могла сколько угодно смотреть на него так, словно собиралась убить, но в последний момент всё равно поступала как положено. Он успел повернуться к Крэббу и Гойлу и рассмеяться. А потом обернулся и получил кулаком в лицо. Грейнджер. Грейнджер. Та самая Грейнджер, которая минуту назад послушалась Уизли и убрала палочку, только что решила, что, раз магией нельзя, то, видимо, руками никто не запрещал. Семь лет, а он всё ещё помнил её лицо после удара: она смотрела на него так, словно единственное, о чём сожалела, — что не сделала этого раньше. Впрочем, с возрастом способы выражать это чувство у неё стали несколько разнообразнее. Теперь Грейнджер могла ворваться в мужской туалет, затащить его в кабинку и, прежде чем Драко успел решить, насколько именно его возмущает происходящее, уже выдернуть руку из-под манжеты. — Ты отвратителен. Вероятно. Именно этого он и добивался. Если уж её пальцы на его руке почему-то мешали ему относиться к происходящему с должным безразличием, было бы справедливо хоть немного испортить самообладание и ей. Поэтому, когда Грейнджер потащила его в кабинку, он поинтересовался, собирается ли она ещё и закрыть дверь на защёлку. Она не удостоила его даже взглядом. — Если ты настаиваешь… — Малфой, заткнись. И Драко заткнулся. Драко, обладавший прекрасной памятью и некоторой привязанностью к собственному лицу, замолк исключительно из-за уважения к прошлому опыту. Однажды он уже совершил ошибку, решив, что опущенная палочка означает окончание конфликта с Гермионой Грейнджер, и получил весьма наглядное доказательство обратного прямо в лицо. Не было ничего постыдного в том, чтобы семь лет спустя проявить элементарную осторожность и не выяснять опытным путём, сохранила ли она привычку переходить к рукоприкладству, когда слов становилось недостаточно. Эта версия событий понравилась ему настолько, что Драко почти решил на ней остановиться. До тех пор, пока воображение не предложило выяснить, что именно произошло бы, если бы он тогда всё-таки не заткнулся. Ещё одна реплика. Возможно, две. Драко представил резкое движение её руки. Звонкую пощёчину. Он резко выдохнул и оттолкнулся ладонями от стола. Прекрасно. Значит, именно этим он теперь занимался в шесть утра в кабинете собственного отца. Не искал смысл загадочной фразы разыскиваемого преступника. Не размышлял о том, каким образом Люциус умудрялся путешествовать по Европе, пока весь британский Аврорат безуспешно пытался выяснить, в какой стране его искать. Нет. Здесь уже следовало остановится. Драко медленно провёл языком по внутренней стороне щеки. Всё всегда начиналось с безобидного любопытства, которое позволяло сделать ещё один шаг исключительно затем, чтобы посмотреть, что произойдёт. Она наверняка уже успела бы понять, что сделала. Возможно, даже ужаснуться собственному непрофессионализму. В конце концов, нападение министерского куратора на подопечного едва ли входило в официально утверждённую программу реабилитации. Кингсли был бы восхищён. Следовало бы, конечно, воспользоваться её замешательством, напомнить, что физическое насилие традиционно считается аргументом слабых в споре. Всё это были прекрасные варианты. Ни один почему-то не задержался в голове дольше секунды. Потому что это было уже не любопытство. Драко прекрасно знал, как называется момент, когда человек видит перед собой границу и вместо того, чтобы отойти, начинает размышлять, насколько приятно будет её переступить. Искушение. Проклятые руны всё-таки оказались полезным предметом. Жаль только, что в учебнике ничего не говорилось о том, что делать, если искушение ростом пять футов пять дюймов, пахнет жасмином и в случае особенно удачного стечения обстоятельств способно дать тебе по лицу. Драко прикрыл глаза и с некоторым раздражением обнаружил, что собственное сознание относится к его распоряжению избавиться от неё примерно так же, как сама Грейнджер относилась к его просьбам оставить его в покое. Оставалось попробовать применить окклюменцию к самому себе. До подобного унижения его ещё не доводила ни одна женщина. Довольно. Драко открыл глаза. Напротив по-прежнему стояло пустое кресло. Он окончательно запретил себе думать о Грейнджер и наконец вспомнил, зачем вообще сюда пришёл. — Ну и где же ты? Драко обернулся — Люциуса в раме не было. Осталось только знакомое кресло у окна гостиной, край кофейного столика и серебряная головка трости, прислонённой к подлокотнику. Отец имел обыкновение покидать собственный портрет с той же невозмутимостью, с какой при жизни выходил из комнаты посреди разговора, если считал его оконченным. Очевидно, он отправился по своим делам именно в то утро, когда сын впервые за несколько месяцев решил воспользоваться его обществом. — Разумеется. Это было настолько в духе Люциуса — оставить загадочное указание найти его там, где его нет, а затем предусмотрительно отсутствовать именно там, где Драко первым делом решил его искать. Вернувшись к столу, Драко потянул на себя верхний ящик. Он не открывал отцовский стол с детства. Тогда это было категорически запрещено, а следовательно, обладало непреодолимой привлекательностью; теперь запрещать было некому, и удовольствие оказалось заметно меньше ожидаемого. Письменные принадлежности лежали в отдельных отделениях, сургуч был рассортирован, запасные перья выровнены настолько тщательно, словно малейшее отклонение одного из них могло поставить под сомнение многовековую репутацию семьи. Драко закрыл ящик и открыл следующий. Здесь лежали бумаги: старые счета, корреспонденция, несколько сложенных пергаментов, которые он начал просматривать без особого интереса. Если Люциус действительно оставил что-нибудь полезное, существовала немалая вероятность, что это окажется спрятано среди бессмысленных документов исключительно потому, что отец счёл подобное место очевидным. Третий лист Драко развернул уже машинально. Драко потерял много крови и некоторое время почти не мог стоять. Мисс Грейнджер была здесь и помогла ему. Что за… Он мгновенно узнал почерк матери. Я уже написала целителям в Вене и Женеве. Ответ из Праги пришёл вчера, но ничего нового там нет. Они предлагают те же методы поддержания ядра, которые мы уже пробовали, и никто по-прежнему не может сказать мне, почему ему становится хуже. Я начинаю бояться, что мы ищем не там. И ещё больше боюсь, что времени на то, чтобы понять это, у нас становится всё меньше. Он почти не ест. Разумеется, утверждает обратное. Сегодня за завтраком выпил кофе и оставил практически всё на тарелке, а когда я попыталась заговорить об этом, сообщил, что в двадцать лет способен самостоятельно решить, сколько картофеля ему необходимо для поддержания жизни. Я не знаю, что ещё сделать, Люциус. Я обращаюсь ко всем, кого могу найти. Я пишу людям, с которыми наша семья не разговаривала десятилетиями. Я готова отвезти его куда угодно, если кто-нибудь даст мне хотя бы одну причину поверить, что это поможет, но Драко… Когда Нарцисса наконец вошла в гостиную, Драко сидел за небольшим кофейным столиком у окна напротив пустого кресла Люциуса. В камине уже горел огонь, хотя тепла от него почти не чувствовалось. На столике между креслами Бимсли успел расставить завтрак: серебряный кофейник, чайник, две чашки, тосты под льняной салфеткой и тарелку с чем-то, к чему Драко не притронулся. Нарцисса сразу заметила письмо, что лежало рядом с его локтем. Взгляд её задержался на собственном почерке и затем поднялся к сыну. Ни удивления, ни поспешного вопроса на её лице не появилось. Она пересекла комнату и опустилась в кресло напротив. — Чай, мадам? — Спасибо, Бимсли. Домовик потянулся к чайнику раньше, фарфор тихо звякнул о блюдце, тонкая струйка чая наполнила чашку. Бимсли положил рядом маленькую серебряную ложечку и отступил на шаг. — Ты с ума сошла? Рука Нарциссы замерла над сахарницей. — Не повышай на меня голос. — Министерство ищет его по всей Европе. — Я осведомлена, — спокойно ответила она, положив в чай кусочек сахара. — Аврорат следит за Мэнором. — И об этом тоже. Ложечка несколько раз тихо коснулась стенок чашки. — Тогда какого чёрта ты делаешь? Нарцисса вынула ложку, положила на блюдце и только после этого подняла на него глаза. — Пишу своему мужу. — Ты укрываешь разыскиваемого преступника. Чашка остановилась в нескольких дюймах от её губ. — Осторожнее, Драко. — Тебя потащат на допрос, обыщут Мэнор, проверят каждую сову, каждый камин, каждое чёртово письмо, которое ты отправила за последние месяцы. Ты хотя бы представляешь, что Кингсли сделает, если это всплывёт? — Представляю значительно лучше тебя, — ответила мать, сделав небольшой глоток. — Правда? Тогда объясни мне, какая часть этого показалась тебе разумной. — Я не обязана объяснять тебе отношения с собственным мужем. — Когда последствия этих отношений в очередной раз свалятся на мою голову, будет уже поздно. — Я не отправляю писем совами. — Какая удача. Значит, Аврорату останется проверить только камины. — И каминами тоже. — Тогда как?! Возле его локтя с тихим хлопком появился Бимсли. Драко дёрнул головой. Домовик, не заинтересованный семейным конфликтом, поставил перед ним чашку свежего кофе. — Ваш кофе, молодой хозяин. — Спасибо. Бимсли уже собирался исчезнуть, когда Драко заметил взгляд матери. Нарцисса смотрела на Бимсли, уголок её рта едва заметно дрогнул. Домовик тем временем поправил край салфетки на корзинке с тостами и с тихим хлопком исчез. Драко проводил пустое место рассеянным взглядом. — Ты… отправляешь его к разыскиваемому преступнику? — Я передаю Бимсли письмо для твоего отца. — Это одно и то же. — Нет. — Просвети меня. — Я не знаю, куда он отправляется. — Что? — недоумённо уставился на неё Драко. — Я не знаю, где находится Люциус. Никогда не знала. — Но Бимсли знает. — Возможно. — Возможно? — Твой отец запретил ему сообщать кому-либо своё местонахождение. Драко медленно откинулся на спинку кресла. Конечно. Разумеется, Люциус предусмотрел именно это. — Включая тебя. — В первую очередь меня. Это было настолько похоже на отца, что Драко даже не сразу нашёлся, что сказать. Люциус Малфой умудрился превратить собственную жену в посредника, который не мог выдать его местонахождение даже при огромном желании, а домовика — в почтовую службу, не способную ответить ни на один полезный вопрос. Предусмотрительно. Параноидально. Безупречно. — И тебя это устраивает? — Это позволяет мне искренне сообщить любому сотруднику Аврората, что я понятия не имею, где находится мой муж. — Пока они не поинтересуются, поддерживаешь ли ты с ним связь. — Тогда я искренне сообщу, что этот вопрос мне не нравится. — Потрясающая защита. — До сих пор работает. Бимсли невозможно проследить теми же чарами, которыми Министерство отслеживает волшебников, — добавила она. — Люциус позаботился об этом задолго до... — Да плевать мне на Бимсли! Драко резко выдохнул и на мгновение зажмурился. — Тебе ничего не грозит, — произнесла Нарцисса после короткой паузы. — Переписка ведётся мной. Ответственность будет на мне. — Вот именно, — он постучал указательным пальцем по столешнице. — Им не нужно найти отца через твоё письмо. Достаточно доказать, что ты поддерживаешь с ним связь. Что тогда? Будешь объяснять Кингсли, что всего лишь сообщала мужу, что его сын плохо ест? Её взгляд невольно скользнул к его тарелке. Это окончательно вывело его из себя. — Не смотри на неё. — Я ничего не сказала. — Ты написала ему три четверти фута о моих скулах и картофеле. На этот раз Нарцисса моргнула. — Он рассказал тебе? — В подробностях. Несколько секунд она молчала. — Предатель. При любых других обстоятельствах Драко, возможно, даже рассмеялся бы. Сегодня не хотелось. Он толкнул письмо в её сторону. — Ты пишешь ему про приступы, что мне становится хуже. Что целители не понимают, почему. Что, по твоему мнению, у нас заканчивается время… — Потому что всё это правда. — А он тем временем мотается по Европе, встречается с контрабандистами и чёрт знает чем занимается. Драко отвернулся к окну. Прекрасно. Просто прекрасно. Один из его родителей неизвестно где разыскивал древнюю магию, пока половина британского Аврората пыталась посадить его в Азкабан. Вторая сознательно снабжала его подробными сведениями о состоянии сына и, по всей видимости, считала достаточной мерой предосторожности тот факт, что понятия не имела, куда именно эти сведения отправлялись. — Потрясающе, — произнёс он. — Как вы оба решили, что от вашего безумия на двоих мне должно стать легче? — Никто не говорил, что тебе должно стать легче. — Тогда чего вы добиваетесь? — повернулся Драко. — Чтобы ты остался жив. Пальцы сжали подлокотник. Вот и всё. Стоило произнести это вслух — и любой идиотизм немедленно приобретал вескую причину. Можно было переписываться с разыскиваемым преступником, водить Аврорат за нос, рыскать по Европе в поисках неизвестно какой древней дряни и, вероятно, однажды окончательно угробить себя где-нибудь между Веной и Прагой. Главное — делать это ради Драко. Он резко подался вперёд. — Великолепный план. Отец подохнет где-нибудь в канаве на континенте, тебя отправят в Азкабан за соучастие, а я, надо полагать, должен испытывать благодарность за столь трогательную заботу. Он поднялся и, смяв пергамент, швырнул его в камин. До собственной спальни он дошёл, не заметив ни лестницы, ни длинной галереи второго этажа. Дверь захлопнулась за спиной с таким грохотом, что дрогнуло стекло в раме. Драко остановился посреди комнаты, закрыл глаза и медленно выдохнул через нос. По всей видимости, отсутствие мозгов было каким-то особенно древним родовым проклятием Малфоев. Точнее, отсутствие здравого смысла. С мозгами проблем никогда не возникало, особенно когда требовалось выбрать очередную отвратительную идею, убедить себя в её исключительной правильности, а затем с безупречной логикой оправдать всё, что понадобится ради её осуществления. В этом Малфои всегда были удивительно последовательны. Стоило им решить, что они правы — и низость становилась необходимостью, безрассудство — решительностью, а любая мерзость приобретала вполне убедительное объяснение. Последствия, как правило, никого не интересовали. Драко открыл глаза. На письменном столе лежала заколка Грейнджер. Драко подошёл к столу, взял заколку и несколько секунд повертел между пальцами. — Оставь меня в покое. Он резко выдвинул ящик, швырнул палочку внутрь и задвинул обратно. Через секунду открыл снова. Заколка лежала наискось поверх пергаментов. Драко раздражённо поправил её и захлопнул ящик. — Пожалуйста. С кровати донеслось короткое мяуканье; Сильва лежала на его подушке, лениво наблюдая за происходящим. Драко несколько секунд смотрел на кошку. Пожалуй, единственным существом в семье Малфоев, сохранившим хоть какое-то подобие здравого смысла, оставалась именно она. Остаток выходных они провели в том особенном состоянии вооружённого перемирия, которое в семье Малфоев исторически заменяло извинения. Нарцисса не обещала прекратить переписку, Драко не сделал вид, будто его это устраивает, и к воскресенью оба достигли молчаливого соглашения хотя бы не начинать спор заново за каждым приёмом пищи. Он несколько раз возвращался в кабинет отца, безрезультатно пытался застать Люциуса на портрете, дочитал всё, что мог найти о магических изображениях, и к вечеру воскресенья обнаружил, что так и не притронулся к «Когда начинается испытание воли?» Теоретического материала у него, в сущности, накопилось предостаточно. Оставалось только придумать, как изложить его, не упоминая жасмин. В понедельник утром Драко вышел из камина, стряхнул с плеча пепел и обнаружил Грейнджер ровно там, где и ожидал: за письменным столом, в окружении такого количества пергамента, словно за выходные Министерство успело окончательно переложить на неё управление страной. — Доброе утро, — сказала она. Драко не ответил. Последние несколько недель это уже едва ли можно было считать грубостью, скорее установившимся порядком: он появлялся в её кабинете, она сообщала ему что-нибудь достаточно вежливое для министерского отчёта, после чего Драко уходил завтракать прежде, чем кому-нибудь из них приходило в голову задержать другого разговором. Он застегнул сумку, собираясь уже уйти завтракать, но вместо этого зачем-то задержался, поправив ремень на плече, и скользнул взглядом по кабинету, остановившись на Грейнджер. Первую страницу она читала почти три минуты. Со второй управилась секунд за двадцать. Затем неожиданно перевернула предыдущую обратно, несколько секунд смотрела в неё и снова перелистнула вперёд. Любопытно. За последние выходные Драко, пожалуй, видел больше чужой переписки, чем собственной, но даже ему ещё не доводилось перечитывать одну и ту же страницу несколько раз подряд. — Здесь ужасно душно, — вдруг сказала она. Грейнджер резко поднялась из-за стола, обошла его и на середине кабинета, по всей видимости, вспомнила о существовании сквозняка: край лежавшего на столе пергамента тихо шевельнулся. Драко наблюдал, как она всё-таки дошла до окна, постояла перед ним, а затем невозмутимо прикрыла створку наполовину. — Так лучше, — сообщила Грейнджер. Весьма интересная борьба с жарой. Сначала попытаться открыть уже открытое окно, затем закрыть его наполовину. Логика, безусловно, гриффиндорская. Она вернулась к столу, поправляя на ходу манжету рубашки, из-под которой на мгновение показался тонкий тёмный ремешок. Небольшие часы, явно женские, с изящным корпусом и ремешком из бордовой кожи, чешуйчатый рисунок он узнал раньше, чем успел… Это… Румынский сувенир? Стало быть, выходные удались. Уизли, надо признать, оказался куда продуктивнее, чем можно было ожидать. Грейнджер потянулась через стол за чернильницей, и бордовый ремешок снова показался из-под манжеты. Мягкая кожа плотно обхватывала тонкое запястье; золотая застёжка блеснула в утреннем свете. Драко задержал на ней взгляд. Манжета скользнула обратно вниз. Он поднял глаза. Она уже снова читала. Очень убедительно. Драко проверил, застегнул ли сумку, и перекинул ремень через плечо. Грейнджер перевернула страницу. Он остался у камина и следующие несколько минут наблюдал за поразительным трудолюбием человека, который за это время успел дважды перечитать одну и ту же страницу. Тишина растянулась ещё секунд на двадцать, прежде чем её взгляд скользнул к циферблату. Салазар. Надо же. Грейнджер. Всё это время она не читала и не работала — она лишь делала вид, дожидаясь, когда он наконец выйдет из кабинета. Целый спектакль для одного зрителя. Следующий абзац оказался, по всей видимости, значительно сложнее предыдущих. За две минуты она не перевернула ни страницы и, вздохнув, наконец сказала: — Завтрак закончится через двадцать минут. Вот оно что. — Я умею определять время, Грейнджер. — Тогда воспользуйся этим редким талантом. — Тебе настолько мешает моё присутствие? — Скорее утомляет его продолжительность. — Понимаю. После удачных выходных понедельники особенно утомительны. Пальцы Грейнджер соскользнули с края страницы, смяв угол пергамента. Она тут же разгладила его до безупречной ровности и медленно закрыла папку. Давай, Грейнджер. Не бери в плен. Она подняла на него глаза. Добивай. — Не представляешь насколько. Точно, без замаха, по самую рукоять. Драко медленно провёл языком по внутренней стороне щеки. По крайней мере, теперь становилось понятно, зачем Уизли понадобилось привозить ей часы. Без них Грейнджер, чего доброго, могла забыть о существовании времени. Наверное, следовало порадоваться за неё. Драконолог вернулся из Румынии целым, невредимым, и, судя по всему, успел не только восстановить старые связи, но и обзавестись вкусом. Предусмотрительный подарок. Сначала заставить женщину потерять счёт времени, а потом великодушно предоставить средство для его дальнейшего контроля. Блестяще. И, судя по тому, с какой регулярностью Грейнджер сегодня поглядывала на циферблат, в понедельник часы наконец пригодились. Видимо, некоторые часы тянулись значительно дольше других. Особенно когда проводить их приходилось одетой. Хорошо. Если Грейнджер собиралась весь день изображать человека, которому невыносимо находиться с ним в одной комнате, он, пожалуй, мог хотя бы оказать ей любезность и дать для этого настоящую причину. — Охотно верю. Судя по тому, как часто ты проверяешь время, каждая минута действительно на счету. — Удивительно, сколько ты успеваешь заметить, стоя у камина. — Может, оставишь на моё усмотрение, куда мне смотреть? Крышка чернильницы негромко стукнула о край горлышка и опрокинулась на стол. Драко приподнял бровь. Грейнджер поймала её прежде, чем та успела укатиться, и со второй попытки закрутила на место. — Или это тоже нужно с тобой согласовывать? Могу приложить к следующему отчёту перечень… — Какое занимательное применение свободному времени, — перебила она. — Ещё занимательнее, сколько его требуется, чтобы прочитать одну страницу. Запястье обожгло. Драко дёрнул рукой. Браслет наливался янтарём — медленно, от краёв к середине, будто металл раскалялся изнутри. Кожа под ним неприятно горела. Он потёр большим пальцем узкую полоску покрасневшей кожи и уже собирался опустить рукав, когда янтарный свет вдруг дрогнул. На мгновение в нём проступила чернота. Она скользнула под золотистым свечением, и следом по ней пробежала красная прожилка. — Ты обещала проверить их два месяца назад. — Я помню, — огрызнулась Грейнджер, раздражённо потирая запястье. — Какая удача. Я уже начал опасаться, что Министерство рассчитывает дождаться, пока они прожгут нам руки насквозь. — Я собиралась выяснить это сегодня. — А что за внезапность такая? Два месяца назад проблема была недостаточно достойна твоего внимания? — «Недостаточно достойна моего внимания»? Я два месяца пытаюсь разобраться, что происходит с твоим магическим ядром, почему происходят эти приступы и сколько ещё раз ты можешь подавиться собственной кровью, прежде чем это наконец закончится предсказуемым образом! Прости, Малфой, но на этом фоне немного горячий браслет показался мне проблемой, способной подождать! Если считаешь, что я ошиблась в приоритетах — непременно отметь это в отчёте, ай!.. Ай, черт! Чернота под янтарным светом вспыхнула красными прожилками, и она, коротко выругавшись, нащупала застёжку. — Что ты… Браслет щёлкнул и упал на стол. Грейнджер шумно выдохнула. На коже осталась яркая красная полоса, но жжение, судя по тому, как разжались её пальцы, начало отступать. Драко посмотрел на лежащий между ними браслет. — Так можно было? — Нет, — Грейнджер уже застёгивала браслет обратно. — Если он перестаёт считывать вибрацию магического ядра, Министерство получает сигнал о смерти носителя. Драко моргнул. — О смерти? — Да, о смерти. — Ты только что его сняла. — Ты очень наблюдателен сегодня. — Значит, по мнению Министерства, ты сейчас мертва? — Нет, — Грейнджер взглянула на часы — Для этого сигнал должен отсутствовать дольше пяти минут. — И что в случае отсутствия сигнала должно произойти? — Макгонагалл придётся принимать в школе отряд авроров. А если сигнал пропадёт у меня — возможно, и самого Кингсли. — Сам министр? Какая досада, что мы только что отменили поминки. — Не огорчайся. — Грейнджер выразительно опустила взгляд на его предплечье. — С твоими, судя по всему, долго ждать не придётся. Драко, не удержался, рассмеялся. Не промахнулась. И для верности ещё провернула лезвие. Как же приятно. — А ты придёшь? — Куда? — нахмурилась она, потирая запястье. Он улыбнулся. — На мои похороны, Грейнджер. Ответа не последовало. Она смотрела на него ещё секунду, а затем отвела глаза. В груди Драко неприятно кольнуло. Грейнджер с такой силой захлопнула папку, что несколько листов выскользнули на пол. Превзошёл себя. Не став их поднимать, сунула папку под мышку, рывком схватила сумку и быстрым шагом направилась к выходу. В очередной раз. Проходя мимо, она чуть повернула плечо, чтобы не задеть его. Драко прикрыл глаза, задержав дыхание. Ждать пришлось всего несколько секунд. Когда он снова вдохнул, дверь уже закрылась. — Я лишь говорю, что человек, добровольно назначивший дополнительное занятие на семь утра, не может считаться психически здоровым, — заявил Блейз, размазывая джем по тосту. — Ты говоришь это уже четвёртый раз. — Потому что с первых трёх ты почему-то не согласилась. Над длинными столами стоял привычный утренний гул: звенела посуда, совы кружили под зачарованным потолком, время от времени пикируя между свечами, кто-то у гриффиндорцев уже спорил достаточно громко, чтобы участвовать в разговоре могли соседние факультеты. За преподавательским столом Макгонагалл читала «Пророк», не поднимая глаз даже тогда, когда в нескольких местах от неё что-то с грохотом упало на пол. Крейт сидел в нескольких местах от Пэнси и Забини, окружённый двумя игроками команды, и что-то рассказывал с тем самодовольством, которое в семнадцать лет Драко считал совершенно естественным выражением лица. — Он собирается перестроить состав перед следующей игрой, — пояснил Блейз. — И считает себя гением. — Какая неожиданность. — Ты бы с ним поладил лет пять назад. Драко сделал глоток кофе. — Именно поэтому я с ним не полажу сейчас. Он снова отпил немного и сразу пожалел об этом. Кофе успел остыть, тосты выглядели не лучше, а Пэнси с Блейзом снова переключились на спор, содержание которого он потерял где-то между первым упоминанием дополнительных занятий и Крейтом. За столом кураторов Грейнджер сидела, устало подперев голову ладонью. Пальцы скрывали половину лица, и последние несколько минут она с завидным упорством тёрла то переносицу, то прикрытые глаза, словно надеялась таким образом вытряхнуть из головы нечто особенно неприятное. Получалось, судя по всему, плохо. Боунс склонилась над министерским бланком, водя пальцем по строчкам, Долгопупс читал свой, время от времени что-то помечая на полях. Перед Грейнджер лежал точно такой же. Драко отпил холодный кофе и поморщился. Да что с ней сегодня такое? Будто услышав вопрос, она медленно отняла руку от лица и подняла глаза. Прямо на него. Драко замер с чашкой у губ. В отличие от утра, когда каждый случайно пойманный взгляд немедленно заканчивался где-нибудь на часах, в папке или за окном, теперь она почему-то не отвернулась. Драко тоже. Он не сразу заметил, что Долгопупс что-то сказал ей, продолжая просматривать лежавший перед ним лист. Грейнджер не ответила. Через несколько секунд тот повторил, на этот раз повернувшись к ней, но и это, похоже, прошло мимо её внимания. Она всё ещё смотрела на Драко, с таким выражением, словно виновником происходящего каким-то образом опять оказался Малфой. Ну да. Про «выходные» было ниже пояса. Наверное, она уже объясняла самой себе, что не стоило опускаться до его уровня. Долгопупс наконец коснулся её предплечья, и только тогда Грейнджер словно вспомнила, где находится: резко повернула голову, несколько мгновений смотрела на него, затем опустила глаза на протянутый ей бланк и что-то переспросила. — Ты слышал, что Вернер собирается устроить в среду? Грейнджер придвинула бланк ближе и пробежала глазами по указанной Долгопупсом строке. Тот что-то пояснил, она кивнула, потянулась за пером и замерла, не донеся его до бумаги. — Говорят, парные дуэли, — продолжила Пэнси. — И на этот раз он позволит самим выбирать партнёров. Перо всё-таки коснулось пергамента. Драко наблюдал, как Грейнджер вывела несколько слов, остановилась посреди строки и перечитала написанное. — Драко. — Что? Пэнси смотрела на него с лёгким прищуром. — Не мешай, — лениво заметил Блейз. — Ты нарушаешь его утренний ритуал. — Какой ещё ритуал? — Тот, который требует каждые тридцать секунд проверять, не произошло ли за столом кураторов чего-нибудь чрезвычайно важного. — Тронут твоей заботой о моём распорядке дня. — Кто-то же должен разнообразить завтрак. — Найди хобби. — Нашёл. Пэнси перевела взгляд с одного на другого. — Я что-то пропустила? — Безусловно, — сказал Драко, вновь поймав на себе взор Грейнджер. Она поняла, что попалась — взгляд скользнул вниз, к бланку, однако уже через мгновение Грейнджер, словно сочтя это недостаточным, закрыла глаза ладонью. — Момент, — Драко сделал короткий глоток и, не отрывая от кураторского стола глаз, дополнил: — когда твоё общество ещё не успело утомить. Брови Пэнси медленно поползли вверх. — А твоё, разумеется, — немедленно вмешался Блейз, — с годами становится только приятнее. — Завидуешь? — покосился на него Драко. — Соболезную. В основном нам. Грейнджер опустила локоть на стол, провела обеими ладонями по лицу и на несколько секунд так и осталась сидеть, спрятавшись в них целиком. Что бы ни происходило сегодня в её голове, оно умудрилось сделать почти невозможное: заставило Грейнджер забыть о лежащих перед ней министерских бланках и за одно утро посмотреть на него чаще, чем, кажется, за все предыдущие два месяца вместе взятые. Что-то явно не давало ей покоя. Может, что-то случилось за выходные? Проблемы в раю? Драконолог ляпнул что-то настолько неудачное? Или сделал? Похвально, но тогда почему последствия всё утро доставались Малфою? Она могла смотреть куда угодно. На Боунс, на Долгопупса, в тарелку, окно. На собственные проклятые часы, в конце концов — утром они занимали её достаточно. Но нет. Каждый раз, когда Грейнджер выпадала из происходящего, её взгляд каким-то образом оказывался на другом конце Большого зала. Драко нахмурился. Он что-нибудь сделал? За последние сутки — определённо нет. За последние два месяца список становился значительно длиннее, но Грейнджер никогда не отличалась привычкой откладывать возмущение до более удобного понедельника. Сказать ей утром что-нибудь сверх меры мерзкое он тоже не успел. Или… успел. Драко провёл большим пальцем по краю чашки. После слов о похоронах Грейнджер, вообще-то, имела полное право не смотреть в его сторону как минимум до конца недели. Он видел её лицо и прекрасно знал, что попал именно туда, куда целился. Так какого чёрта она опять смотрит? Будто услышав вопрос, Грейнджер подняла глаза. Вот. Опять. Драко раздражённо отпил кофе. Ядро? Возможно. Она могла решить, что он опять скрывает новый приступ и прячется по углам с палочкой над Меткой. Только тогда она смотрела бы иначе. Драко уже слишком хорошо знал это выражение и терпеть его не мог. Карие глаза становились тревожными и внимательными, будто она всё время пыталась понять, насколько всё на самом деле плохо. Сейчас же она выглядела так, словно каждый раз жалела, что вообще подняла глаза. И всякий раз отводила их первой. Вот это уже не укладывалось ни в одну из версий. Грейнджер тем временем опустила локти на стол, закрыла лицо ладонями и на несколько секунд застыла в таком положении. Боунс прекратила водить пальцем по строчкам, настороженно посмотрела на неё, а затем перевела вопросительный взгляд на Долгопупса. Тот покачал головой. Твоё молчаливое представление уже начинает требовать комментариев. В сущности… она мучилась с этим уже достаточно долго, что не поинтересоваться причиной было бы почти невежливо. Тем более она так настойчиво привлекала его внимание. Драко сделал глубокий глоток. Кофе оказался настолько кислым, что мышцы на скулах едва заметно напряглись. Он задержал чашку у губ. Грейнджер отняла ладони от лица. Я, между прочим, честно пытался не вмешиваться. Она медленно выпрямилась. Не смотри, не смотри на меня больше. Её взгляд скользнул по залу… Умница. …и остановился на нём. Чёрт тебя побери, Грейнджер. Будем считать, что ты настаивала. — Легилеменс. Голос, который Драко услышал, принадлежал ей. — Ты везде.