Пикник под пеплом

Пока на плацу надрывались сирены и кричали офицеры, на другом конце лагеря, у глухой стены Блока № 11, было темно и тихо. Бруно лежал в грязной луже, тяжело и прерывисто дыша. Его куртка была разорвана на животе — он едва пролез в узкий зазор, который сумел прокусить тяжелыми гаражными кусачками в самом низу забора. Металл поддавался неохотно, ржавые шипы до крови расцарапали ему спину, но мальчик не заметил боли. Сейчас он весь был покрыт жидкой, зловонной лагерной грязью. Бросив бесполезный инструмент в канаву, Бруно на четвереньках подобрался к низкому, полуподвальному окошку штрафного изолятора. Окно было забито толстой железной решеткой, покрытой каплями дождя. — Шмуэль! — позвал Бруно, прижавшись лицом к мокрым прутьям. От страха его зубы стучали, а сирена над головой оглушала, мешая думать. — Шмуэль, ты там? Это я, Бруно! Из черной глубины подвала донесся слабый, едва слышный шорох, а затем — хриплый, удушливый кашель. — Бруно?.. — лицо Шмуэля появилось в проеме. В темноте белели только его огромные, запавшие глаза. — Ты пришел… Зачем ты здесь? Тут солдаты. Тебя убьют. Беги! — Я не уеду без тебя! — Бруно судорожно вцепился пальцами в железную решетку, пытаясь дернуть её на себя, но монолитное железо даже не шелохнулось. Мальчик заплакал от собственного бессилия, слезы смешивались с каплями дождя и грязью на его щеках. — Они заперли тебя… Котлер забрал тебя из-за меня. Я должен вытащить тебя, Шмуэль! Как открыть эту дверь? Где ключи? — Ключи у дежурного в коридоре… — прошептал Шмуэль, и его голос сорвался от слабости. — Бруно, уходи. Сюда идут. Я слышу сапоги. Луч прожектора с вышки резко вильнул в их сторону, скользнув по верхушкам бараков. Бруно едва успел вжаться в сырую землю между бетонным цоколем и кустами разросшегося бурьяна. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее. В паре сотен метров от них, у главных ворот, уже слышался яростный лай лагерных овчарок и истеричные, сорванные крики лейтенанта Котлера. Охота на сына коменданта началась, и кольцо конвоя стремительно сжималось вокруг Блока № 11.Ральф бежал сквозь шквальный ливень, не разбирая дороги. Тяжелые армейские сапоги с размаху вязли в раскисшей, жирной глине, брызги летели во все стороны, пачкая безупречные когда-то брюки. Вода струями текла по его лицу, заливала глаза, срывалась с подбородка, но комендант не замечал ничего. В его ушах мертвым набатом стоял истошный, захлебывающийся плач Эльзы, оставшейся в пустом доме у распахнутого окна. В сознании Ральфа, привыкшем к четким военным схемам, пазл наконец сложился в одну страшную картину. «Этот мальчик… Он просто сидел тут… Мы не разговаривали, честно…» — неуклюжая, детская ложь Бруно в кабинете. «Заключенный отправлен в штрафной изолятор…» — утренний рапорт Котлера. Сын пошел за своим другом. В самый эпицентр ада, который его собственный отец кропотливо выстраивал день за днем. — Комендант! Господин комендант, стойте! — Котлер с тремя солдатами пытался нагнать Ральфа, задыхаясь от быстрого бега. — Собаки взяли след у забора третьего сектора! Они ведут к прачечной! — Назад! — не оборачиваясь, рявкнул Ральф, и в его голосе прорезался дикий, звериный рык. — Котлер, за мной к одиннадцатому блоку! Все взводы туда! Живо! Ральф знал этот лагерь как свои пять пальцев. Он знал, что Бункер — штрафной изолятор под Блоком № 11 — это тупик. Место, откуда не возвращаются. Его собственное изобретение для ломания чужих жизней теперь превратилось в капкан для его единственного сына. Каждая секунда промедления казалась Ральфу вечностью. Сердце бешено колотилось о ребра, в груди жгло от нехватки воздуха, а перед глазами стоял бледный, испуганный взгляд Бруно. «Ты монстр, отец! Ты чудовище!» «Только бы успеть, Господи, только бы успеть», — впервые за много лет безбожный офицер рейха отчаянно, до боли в висках молился в темноту взбесившегося неба. Ослепительный луч прожектора с вышки внезапно качнулся и замер, намертво выхватив из темноты угол бетонного цоколя Блока № 11. Ральф добежал до угла барака и замер, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. Там, в грязи под узким, зарешеченным окном карцера, сидела маленькая фигурка в мокрой шерстяной куртке. Бруно. Он изо всех сил тянул на себя толстые железные прутья решетки, сдирая кожу на ладонях в кровь, и что-то кричал туда, в темноту подвала. Из окна навстречу ему тянулись тонкие, истощенные детские руки Шмуэля. — Бруно!— страшный, сорванный крик Ральфа перекрыл вой сирены и грохот ливня. Мальчик у стены вздрогнул и обернулся. В луче прожектора его лицо, испачканное лагерной грязью и слезами, казалось совсем белым. В его глазах не было страха перед сиреной или солдатами. В них была только глухая, отчаянная решимость ребенка, который защищает то единственное, что у него осталось — своего друга. Ральф сделал три огромных шага вперед, протягивая руки к сыну, но в эту же секунду из-за его спины с тяжелым топотом выскочили конвоиры Котлера, взводя на ходу затворы автоматов.