Чужой мотив

Рождественский вечер опускался на город мягкими сумерками. За окнами дома Майерсов горели гирлянды — старые, с пожелтевшими лампочками, которые Люси вешала ещё много лет назад. Они мерцали тёплым, неровным светом, отражаясь в снегу, который лежал на подоконнике. Внутри было тепло, пахло ёлкой, мандаринами и чем-то сладким, что пеклось в духовке. На столе уже стояли тарелки с домашним печеньем, вазочки с конфетами и несколько бутылок — вино для Люси, пиво для ребят и что-то покрепче для тех, кто хотел согреться после долгой прогулки. Майк сидел на старом диване, сжимая в руках кружку с горячим чаем, и смотрел, как комната наполняется гостями. Дэн ввалился первым — с шумом, с хохотом, с огромным пакетом, из которого торчали яркие обёртки. Он скинул куртку прямо на пол, не обращая внимания на укоризненный взгляд Люси, и бросился обнимать всех подряд. — С Рождеством, народ! — заорал он так громко, что люстра чуть не качнулась. — Я принёс подарки! И настроение! И, главное, я принёс себя, а это уже подарок! Сэм появился следом — тише, спокойнее, но с такой же тёплой улыбкой. В руках он держал небольшую коробку, перевязанную серебряной лентой, и бутылку хорошего виски, которую поставил на стол с почтительным видом. — Для праздничного настроения, — сказал он, подмигивая Люси. — И для того, чтобы согреться. Люси улыбнулась — той особенной улыбкой, которую Майк не видел на её лице уже очень давно. В ней не было привычной грусти или тревоги — только свет, только тепло, только радость от того, что её дом снова наполнился голосами и смехом. Она приняла подарки, расцеловала каждого и тут же начала хлопотать у стола, доставая тарелки, приборы, салфетки. — Садитесь, садитесь, — говорила она, и её голос звенел, как колокольчик. — Я испекла ваш любимый пирог, Дэн. И, Сэм, я помню, что ты любишь корицу. Я добавила её побольше. — Вы — чудо, миссис Майерс! — воскликнул Дэн, падая на стул и хватая печенье. — Вы — святая женщина, которая делает этот мир лучше. Они сели за стол, и вечер начал своё медленное, тёплое течение. За окнами темнело, а в комнате горел свет, и лица были освещены мягким, золотистым сиянием. Гости рассказывали истории, смеялись, перебивали друг друга, вспоминали старые времена, и Майк слушал их, чувствуя, как внутри разливается что-то тихое и спокойное. — Помнишь, — говорил Дэн, размахивая руками, — как мы играли в том баре, и у тебя порвалась струна, Майк? Ты так на неё смотрел, будто она тебя предала. Ты просто стоял и смотрел, а зал молчал. — А потом он сыграл без неё! — перебил Сэм, хлопая ладонью по столу. — Ты просто взял и сыграл партию на пяти струнах, как будто ничего не случилось! Все думали, что ты специально так задумал! Майк улыбнулся, и в его улыбке была та особенная теплота, которая появляется, когда вспоминаешь что-то хорошее. — Это был мой коронный трюк, — сказал он, делая глоток чая. — Я специально рвал струны, чтобы казаться круче. — Как же, специально! — фыркнул Дэн. — Ты тогда выглядел так, будто тебя ударили по голове! Все засмеялись, и смех разнёсся по комнате, смешиваясь с запахом ёлки и свечей. Люси смотрела на них, и её глаза блестели — от радости, от тепла, от того, что она снова слышит эти голоса, снова видит своих мальчиков рядом. — Я так счастлива, — сказала она тихо, и в её голосе была та особая нота, которую слышат только те, кто её любит. — Так счастлива, что вы здесь. Что мы вместе. — А куда мы денемся, миссис Майерс? — сказал Дэн, чокаясь с ней своей кружкой. — Вы нас кормите, вы нас греете, вы нас любите — мы ваши навечно. Они выпили. Кто-то залпом, кто-то маленькими глотками, но в каждом движении была та особенная лёгкость, которая бывает только в праздники. Майк сидел, чувствуя, как его плечи расслабляются, как уходит напряжение, которое он носил в себе неделями. Он смотрел на мать, на Дэна, на Сэма, и в его голове иногда звучал другой смех — тот, который он так хотел услышать. Лукас. Он слышал его смех, когда Сэм рассказывал очередную нелепую историю. Он слышал его голос, когда Дэн комментировал поведение бармена. Он словно стоял за его плечом и тихо посмеивался. Но он не дал этой мысли пройти слишком далеко. Он был здесь, с этими людьми, и он был счастлив — настолько, насколько это было возможно. — Тост! — сказал Дэн, поднимая кружку. — За то, чтобы мы всегда были вместе! За то, чтобы музыка не умолкала! И за то, чтобы Рождество всегда было тёплым, как этот вечер! — За нас! — поддержал Сэм. — За нас, — повторил Майк. Они выпили, и в воздухе повисла та особая тишина, которая бывает после хорошего тоста. Майк уже открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но вдруг замер. В дверь постучали. Тихо. Почти неслышно. Но в этой тишине, которая наступила после тоста, звук был отчётливым — три коротких, робких удара, как будто тот, кто стоял за дверью, не был уверен, что его ждут. Как будто он боялся потревожить этот тёплый, семейный вечер. Все переглянулись. Дэн поднял бровь, Сэм пожал плечами, а Люси, уже поднимаясь со своего места, сказала: — Я открою. Наверное, кто-то из соседей. Она вышла в прихожую, и её шаги затихли в коридоре. Дэн и Сэм начали говорить о чём-то своём — о новых песнях, о предстоящих концертах, о том, как здорово, что они снова вместе. Майк слушал их, кивал, но его внимание было приковано к прихожей. Что-то внутри него напряглось — то самое чувство, которое появлялось, когда он слышал шаги Лукаса, когда тот входил в комнату, когда его голос раздавался из коридора. Прошло пять минут. Потом семь. Дэн рассказывал какую-то историю, и Сэм смеялся, но Майк уже не слушал их. Он смотрел в сторону прихожей, чувствуя, как внутри нарастает странное, почти болезненное напряжение. Почему мама так долго не возвращается? — Заткнитесь, — сказал он резко, поднимая руку. Дэн и Сэм замолчали, удивлённо глядя на него. В комнате повисла тишина — такая густая, что было слышно, как за окном падает снег. И в этой тишине он услышал. — Спасибо вам, Люси, — сказал голос. Тихо, спокойно, с той особенной хрипотцой, которую он узнал бы из тысячи. Тот самый голос, который звучал в его голове каждую ночь. Тот самый, который он искал на каждом концерте, в каждом прохожем, в каждом сне. — Лукас, — прошептал Майк, и его сердце пропустило удар. Он вскочил с дивана так резко, что кружка выпала из рук и разбилась о пол, разбрызгивая чай по деревянным половицам. Он не заметил этого. Он не заметил, как Дэн и Сэм что-то крикнули ему вслед, как они вскочили следом. Он бежал по коридору, и его ноги подкашивались, руки тряслись так сильно, что он едва мог удержать равновесие. Он влетел в прихожую, когда дверь уже закрылась. Люси стояла у двери, держа в руках маленький свёрток, и её лицо было таким разбитым, каким Майк не видел его никогда. В её глазах стояли слёзы. Женщина просто смотрела на дверь, как будто видела сквозь неё того, кто только что стоял на пороге. — Мам, — выдохнул Майк, и голос его сорвался. Люси медленно повернулась к нему. Её губы дрожали, и она с трудом выдавила: — Он просил передать тебе это. Сказал, что не может войти. Майк не слушал дальше, уже распахнул дверь и выбежал на лестницу, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме одного: он должен успеть. Он должен догнать его. Он должен коснуться его, услышать его голос, убедиться, что он не галлюцинация, что он настоящий. Он вылетел из подъезда, и морозный воздух ударил в лицо, обжигая лёгкие. Снег кружился вокруг него, и он лихорадочно оглядывал улицу, пустую, безлюдную, освещённую только тусклым светом фонарей. — Лукас! — закричал он. — Лукас! Тишина. Только ветер, только снег, только его собственное дыхание, которое вырывалось из груди белыми клубами. Он побежал. В одну сторону, потом в другую, всматриваясь в каждый силуэт, в каждую тень, которая могла быть им. Бежал по пустым улицам, и его ноги утопали в снегу, и он не чувствовал холода, не чувствовал, как его ступни немеют, как ветер пробирает его насквозь в одной футболке. Но никого не было. Он остановился посреди улицы, согнувшись пополам, хватая ртом воздух. Его тело тряслось, и в груди разрывалось что-то огромное, что он не мог сдержать. Он смотрел на пустую улицу, на снег, который падал и падал, и чувствовал, как надежда умирает в нём, как она тает, как этот снег на его ладонях. Он не успел. Он опять не успел. Майк вернулся домой, и его шаги были тяжёлыми, как у человека, который нёс на плечах весь мир. Он прошёл мимо Люси, которая всё ещё стояла в прихожей, мимо Дэна и Сэма, которые смотрели на него с тревогой, и не сказал ни слова. Он закрылся в своей комнате и прислонился спиной к двери, чувствуя, как его ноги подкашиваются. Он смотрел перед собой, и вдруг комната стала другой. Там, у стены, стоял Лукас. Он улыбался — той самой виноватой улыбкой, которую Майк видел в одни из вечеров на кухне. Он был таким же, как всегда: бледный, с тёмными кругами под глазами, с растрёпанными светлыми волосами. Он смотрел на Майка и что-то говорил, но голоса не было. Майк шагнул к нему, протянул руку — и пальцы его прошли сквозь пустоту. Лукас исчез. Галлюцинация. Майк упал на колени, чувствуя, как его тело разрывается на части. Он не плакал, но его дыхание было таким же прерывистым, как у человека, который тонет. Он сидел на полу в своей комнате, сжимая голову руками, и внутри него была только пустота. Забвение, которое имело голос, лицо, имя. Он был его зависимостью. Его наркотиком. Его единственным спасением и его проклятием. И он не мог жить без него. Он не мог дышать без него. Он не мог существовать, зная, что Лукас был так близко, что он стоял за дверью, что он говорил с его матерью, что он был здесь — и ушёл. Майк сидел на полу, и в его голове кружились обрывки воспоминаний: голос Лукаса, его улыбка, его руки, которые держали гитару, его глаза, которые смотрели на него с той особенной теплотой, от которой хотелось жить. И он знал, что не сможет жить без неё. Без этой теплоты. Без этого голоса. — Ты нужен мне, — прошептал он в пустоту. — Ты нужен мне, Лукас. Я не могу без тебя. Пожалуйста.. Но в ответ была только тишина. Тишина, которая была громче любых слов.