Чужой мотив

Он не считал дни. Он просто исчез из того мира, где были улицы, где был снег, где был кто-то, кто ждал его. Он ушёл в себя, и в этом внутреннем пространстве не было ни окон, ни дверей — только бесконечный коридор, в котором стены дышали воспоминаниями. Две недели он блуждал по городу. Иногда он возвращался в свою комнату — пустую, холодную, с запахом остывшего чая и старого дерева. Он стоял на пороге и смотрел на диван, на стол, на гитару, которая висела на стене, но так и не касался её. Вместо этого перед ним вставали другие картины: нож в руке, блеск лезвия, кровь, которая заливала его висок. Он слышал голос — надорванный, умоляющий: «Пожалуйста…» И свой собственный голос, который отвечал ему из глубины: «Я так заебался». Эти слова стучали в висках, и он не мог их заглушить. Он уходил. Уходил в другие части города, которые не знал, в переулки, где не было ни одного знакомого лица. Он сидел на лавочках, смотрел на прохожих, которых никогда не видел, и пытался убедить себя, что так надо. Что он должен быть один. Что он уже сделал всё, что мог, и теперь может просто исчезнуть. Но каждую ночь, когда он закрывал глаза, он слышал голос, который звал его: «Ты же обещал быть рядом?» И он просыпался с дрожью, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Однажды, когда уже начали зажигаться фонари, он остановился у джазового клуба. Незнакомого, маленького, с вывеской, которая мерцала жёлтым светом, и с облупившейся краской на стенах. С улицы доносилась музыка — живая, тёплая, с тягучим саксофоном, но он не знал эту группу. Он просто стоял у входа, прислушиваясь к звукам, и чувствовал, как его ноги сами несут его внутрь. Внутри было темно, пахло старым деревом и вишнёвым табаком. Несколько столиков, пустых, за одним сидела пара с бокалами красного. На маленькой сцене, заваленной пыльным оборудованием, стояло фортепиано — старое, массивное, с пожелтевшими клавишами и потёртой полировкой. Он замер. Сердце его пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой. Он не подходил к фортепиано пять лет. Пять лет — с тех пор как его матери не стало. Тогда ему было шестнадцать, и он играл для неё каждый вечер, пока она лежала в больнице. А когда она ушла, он закрыл крышку и больше никогда не прикасался к клавишам. Он стоял перед этим инструментом, чувствуя, как его тело сводит — руки, плечи, шея. Каждая мышца кричала: «Уйди, не трогай, это слишком больно». Но ноги не слушались. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, и подошёл к фортепиано. Его пальцы дрожали, когда он провёл ими по гладкой поверхности, чувствуя холод старого дерева. За стойкой бара стоял седой мужчина в клетчатой рубашке, который лениво протирал бокал и смотрел на него без интереса. — Можно? — спросил он, и голос его прозвучал неестественно, как будто говорил не он, а тот подросток с прошлого. Мужчина пожал плечами. — Валяй. Эта старинная херня всё равно никому не сдалась. Он сел на старый вращающийся стул, и его пальцы легли на клавиши. Сначала он просто касался их, чувствуя, как холодный пластик отдаёт теплом его ладоней. Потом, сам того не замечая, он начал играть. Мелодия пришла сама — та самая, незаконченная, которую он носил в себе всё это время. Та, которую он услышал в гараже от Майка, ту, что они играли вместе, ту, что звучала в его голове в самые тёмные ночи. Пальцы нащупали первые аккорды, и музыка хлынула из клавиш, как вода, которая долго ждала своего выхода. Он играл, закрыв глаза, и его тело перестало дрожать. Вместо дрожи пришла та особенная свобода, которая бывает только тогда, когда ты отдаёшься звуку без остатка. Он играл свою партию — ту, которую они так и не закончили. И в какой-то момент он услышал голос. Тот самый, тёплый, чуть насмешливый, с хрипотцой, которую он узнал бы из тысячи. Голос звучал прямо в его голове, как будто стоял за спиной и шептал в самое ухо: — Ты же сыграешь мне это, ментяра? Его пальцы замерли на мгновение, и по телу пробежала искра — короткая, острая, как удар тока. Ментяра. Так называл его только один человек. Только тот, кто стоял в тот вечер на пороге и кричал на него, обвиняя во всех грехах. Тот, кто оставил ему рану на виске, но потом искал его в каждом концерте. Тот, кто ждал его теперь — он знал это, чувствовал каждой клеткой. Он не остановился. Он продолжал играть, и теперь в его музыке появилось что-то новое — надежда. Она пробивалась сквозь аккорды, как первый луч солнца после долгой зимы. Он играл и знал, что когда-нибудь эта мелодия будет закончена. И он закончит её вместе с ним. Когда они встретятся. Он не знал, когда это случится. Но впервые за две недели его тело перестало быть пустым.