В начале не было ничего.

      После того странного разговора в храме более они не обмолвились и словом. В каком-то смысле Гюнтер был даже благодарен Александру за такую отстранённость, потому как голова немца была забита совершенно другими мыслями и переключиться на что-то иное мужчина был попросту не в состоянии. До Берлина они добрались сохраняя эту тишину.       Байльшмидт плохо помнил общую картину судебного процесса над ним и его ближайшей роднёй. Только ключевые моменты уловил и осознал — он теперь ГДР, республика в составе СССР, значит скорее всего будет находиться под значительным влиянием РСФСР. Всё просто и понятно, возражения не принимаются. Хотя немец не то чтобы собирался как-то возмущаться, Гюнтера расстроило только то, насколько мера наказания оказалась щадящей в отношении его. Он рассчитывал на лишение государственности и логично следующую этому процессу смерть, но в итоге...       После оглашения его приговора Байльшмидт ещё хуже разбирал, что происходит вокруг, потому не вслушивался в обсуждение судеб своих братьев. Только случайно сцепившись с Леоном взглядом немец понял, что и ему и Альдериху не сулило ничего хорошего. Это было обоснованно, это было закономерно, но даже так, даже осознавая это Гюнтер не мог перестать виновато глядеть на побитого младшего брата. В груди защемило ужасно.       Мысли о недостаточно суровом личном наказании вновь застлали разум Экс-Пруссии. Немец не сразу осознал, что уже знакомый низкий голос обращался сейчас именно к нему: — Чего застыл, блаженный? Идём. — с толикой чего-то иронического молвил русский, рефлекторно оправив шарф, после уверенно направился к выходу из зала заседаний.       Гюнтеру ничего не оставалось, кроме как пойти следом.

* * * * * *

      В этом году май был действительно тёплым и приветливым, солнце приятно грело, как бы намекая на неизменно приближающуюся летнюю пору. Немец плёлся за русским с неозвученным от неловкости момента вопросом и попутно старался угадать, что его ждёт в ближайшем обозримом будущем. Учитывая то, как вся Европа отзывалась о России, ныне РСФСР — минимум на что мог рассчитывать немец даже со своим новообретённым статусом союзной республики — это полный контроль и отсутствие мало-мальски приемлемых условий содержания в каких-нибудь лагерных застенках. Однако все эти мысли хоть и пугали, но Байльшмидт смирился с тем, что его вполне заслуженно (на его взгляд) могло ожидать подобное.       За вереницей рассуждений Гюнтер не заметил, как уже очутился на улице и даже случайно чуть не врезался в спину остановившегося Александра. Брагин, казалось, на его неуклюжую попытку то ли что-то спросить, то ли извиниться внимания не обратил. Байльшмидт решил не пытаться более намекнуть о своём присутствии и окончательно затих, наблюдая за чужими действиями. Россия выглядел расслабленным, мужчина ленно потянулся к правому карману шинели и найдя искомое, выудил из него папиросу и спичечный коробок. Чиркнул, затянулся и выпустил серую дымку куда-то в сторону от немца.       Если Гюнтер правильно посчитал, то это уже пятая папироса, выкуренная русским за весь сегодняшний день. Говорят, что частота употребления у заядлых курильщиков напрямую связана с нервным напряжением. Если это действительно так, то России тоже неловко в его компании, хотя по его спокойному и чуть хмурому лицу такого не скажешь. Байльшмидта это немного успокоило и даже повеселило.       Они простояли в уже менее неловком молчании на крыльце не минувшего бомбёжек здания ещё полчаса, пока не подъехала внушительного вида машина, марку которой немец не знал и не запомнил бы даже при желании. Спешно открылась дверь и из салона плавно вышла девушка с приметными чертами. Белокурая, с усталой бледностью на лице, которое между тем всё равно будто светилось уверенностью и жизнью — это же читалось и по неестественно алым очам незнакомки. Военная форма хоть и контрастировала с хорошеньким личиком девушки, но ничуть не портила общее впечатление.       А присмотревшись ещё более внимательно, хоть и издалека, Гюнтер понял, что между ней и Александром угадывалось что-то родственное. — Шура, опять дымишь как не в себя? Ты прости, на границе задержалась. Я думала у нас с дорогами беда, но в этой Нямеччыне всё ещё хуже. — голос у родственницы Брагина был приятный, точно журчащий ручеёк, девушка хоть и тараторила, но довольно разборчиво, не упуская возможности блеснуть всеми своими эмоциями в процессе объяснения: от слегка устало-поучающего цоканья на пыхтящего русского, до весёлой ухмылочки при воспоминании о пограничных дорогах Германии.       И что ещё за “Шура”? Это какое-то личное прозвище или вариация сокращения имени? Призадуматься отвлечённо Байльшмидту не дал всё тот же глас ручейковый, теперь, очевидно, обращённый в его сторону: — Сашко, а это что ж, тот самый немчик? Бледный какой, чахоточный, что ль? Ба, и худющий как смерть!       Брагин вместо ответа лишь сделал крайнюю затяжку и затушил окурок сапогом. И только потом нехотя протянул: — Ага, тот. Притормози, а то напугаешь святошу до смерти раньше Катьки. — Эх, ладно... Я, вообще-то, за вами двумя приехала. Сестра ругалась, что нас ты домой отослал рано, как всё улеглось, а теперь и носу не кажешь. В общем, концерт мне устраивает заместо тебя, так что ноги в руки и поехали! — напоследок своей активной на жестикуляции и различные интонации речи, девушка подходит к Экс-Пруссии и произносит, — А глазки у тебя ничего, даже шрам поперёк левого миленький.       Гюнтер помнил, что у России есть две сестры и, чуть поразмыслив, догадался, что упомянутая вскользь Катерина — старшая, а до сих пор не представившаяся особа перед ним — младшая. Даже если бы немец не помнил данный факт из чужой биографии, всё равно б догадался, потому что по тяжести изначально приветливо-заинтересованный взгляд девушки не уступал хмурому взору русского. Байльшмидт нехотя поёжился и даже по старой привычке, чуть не прикрыл левый глаз рукой, в моменте осознав, что он не скрыт привычной повязкой и ходит мужчина так уже очень долгое время, однако собственный взгляд отводить всё же не стал.       Впрочем, “безымянной” сестра Брагина оставалась для Экс-Пруссии недолго. Уже в машине назвалась Настасьей Арловской, официально БССР, для друзей и семьи же просто Асей. За всю дорогу Александр не проронил почти ни слова, потому вопросами и пустой болтовнёй белоруска донимала немца. Которому в ответ тоже пришлось представиться, а заодно сходу получить уменьшительно-ласкательное прозвище “Гюнтерушка”, а часом позже к нему добавилось более приличное “немчёнок”. В процессе разговора Экс-Пру... ГДР понял, что подобные прозвища Арловская давала всем в своём окружении и “Шура” для Брагина — одно из подобных.       Байльшмидт отчего-то расслабился. Напряжение в купе с давлением обстоятельств наконец оставили его в покое на какое-то время и пока Ася весело тараторила о чём-то своём, иной раз вынуждая отвечать ей, а Александр подобно глухонемому игнорировал всё сущее, безразлично уставившись в окно, Гюнтер почувствовал себя... удивительно спокойным. Даже недавние мысли о невесёлом будущем и без того не пугавшие мужчину, теперь и вовсе казались наивно глупыми.       Немцу было действительно интересно узнать, как дальше сложится его судьба на чужой территории и почему Арловская за весь их более односторонний диалог трижды попросила его быть по приезде “вежливым и не злить Катрусю”.