Праща

Во дворце все шепчутся: кансилльер спит с королём. Подумаешь, нашли сплетню круга. Это, разумеется, правда. В одной кровати их никто не заставал – и вряд ли застанет, – но после советов и перед важными приёмами кансилльер королю Ракану отсасывает. Несколько раз Ричарду удавалось это увидеть своими глазами, и он не чувствовал ни обиды, ни ревности, ни зависти. Он прекрасно знал, как искусны и нежны эти губы, какое наслаждение они могут дарить – и как сладко их целовать потом, когда ты сам кончил и лежишь умиротворённый, выжатый, как лимон, в своей собственной постели, в крыле, пожалованном ближайшему другу короля и по совместительству супрему Талигойи. Интересно, про них с Рокэ ходят сплетни? Они спят вместе взаправду, в одной постели. А вот король коротает ночи один – государственные дела не отпускают Первого маршала Талигойи из родного герцогства. Про них с Альдо никто из посторонних не знает. Могут додумать, если с фантазией всё в порядке, но лишь бывшему эру Ричард сам рассказал, а Робер, наверное, узнал от Альдо. Ещё в Сакаци Ричард ловил на себе пристальные, полные подозрения и затаённого недоверия взгляды карих в черноту глаз, но быть уверенным в таком вопросе нельзя. А сейчас – зачем бы он стал спрашивать? То, что было, то прошло. Как только Ричард вернулся в столицу и увидел измученного после заточения Алву, стало бесполезно отрицать: он всё ещё его любит. И любит, и любил, и будет любить всегда, пока Кэртиана стоит, – а стоять она будет ещё целый круг, потому что тот древний гальтарский ритуал, о котором вычитал Альдо, сработал. Альдо сразу понял, что чувства к Алве не оставили Дика, и отпустил, не стал удерживать и принуждать. Ричард силился объяснить, что любит их обоих, что Альдо тоже ему важен, просто… иначе. Альдо смеялся и не слушал: ему не нужна была тень Ворона в их постели, он должен сиять единственной звездой на небосклоне. «Ты мой друг и мой союзник в первую очередь, Дикон, мы повязаны этим», – сказал Альдо, целуя его и крепко обнимая. Они тогда не знали, что подземелья Гальтары свяжут их – Сердце и Повелителей – сильнее. Ричарду было известно ещё до подземелий, несмотря на пылкие любовные клятвы и проведённые вместе безумные ночи, Рокэ спал с женщинами куртизанками, вдовицами, трактирными девками, дочерьми купцов, фрейлинами, бывшей королевой. Ему было наплевать: какая разница, с кем проводит время возлюбленный, если всё равно – ночевать возвращается к нему. Ему, Ричарду Окделлу, одному дарит не только ласки, но и нежные слова, сладостные обещания – дарит всего себя без остатка, так, как Ричард сам захочет, сколько раз захочет. Если из-за связи Сердца со своим Повелителем Рокэ хочет Альдо – что с того? Они презирали друг друга раньше – горячо и в высшей степени взаимно. Как это чувство сырые стены, каменная пыль и их смешавшаяся в единой чаше кровь переплавили во что-то иное – Ричард понятия не имеет. По пути в Ракану Первый маршал и Повелитель волн их оставили: нужда звала первого в Эпинэ, а второго – в Придду. Поэтому в Ракану они вернулись втроём – и втроём оставались в ней вот уже целый месяц: Повелитель скал, Повелитель ветра и их Сердце, Сердце Кэртианы.  *** Последние лучи солнца осветили Ракану – и исчезли. На большой, беспокойный город опустились зимние сумерки. Дел с утра и до заката невпроворот, однако по ночам король велит им всем отдыхать – иначе сил наутро не будет никаких, утверждает он. «Мне сонные мухи вместо подданных и союзников без надобности!» – повторяет зычным своим голосом Альдо Ракан, и спорить с ним невообразимо. И вот сейчас, не собираясь перечить, Ричард Окделл явился по зову его величества. Стража пропускает его молча, тяжёлые двери бесшумно закрываются за спиной. В покоях горит с две дюжины свечей и жарко натоплено, а у камина в креслах две фигуры беседуют друг с другом. Ближе к Ричарду – Ворон, одетый во всё чёрное, собранный, строгий и прямой; в его руках бокал с вином – свою любимую «Кровь» он цедит, как самое дешёвое кагетское. Кривит губы, сводит брови: – И вы зовёте себя мужчиной? Ваш Эпинэ вас не ублажает? Он смеётся отвратительным каркающим смехом, который Ричард всё равно любит, несмотря ни на что. – Думаете, я подставляю зад каждому, кто оказывается в моей постели? – их король, их анакс смеётся тоже, но по-другому, запрокидывая голову, мелодично. Отросшие светлые волосы рассыпаются по плечам, а в пальцах он вертит простой золотой обруч, снятый с чела. – А разве нет? Мой бывший оруженосец страстен и в любовных делах достаточно умел, насколько я могу судить. Неужели вы с ним никогда?.. Ну, это уж слишком! Ричард нарочито громко кашляет, давая понять, что он уже давно здесь – эти двое так увлечены друг другом, что совсем не замечают. «Спасибо, хоть одеты, и штаны никто из них не спустил», – думает он. «Пока», – нашёптывает ему внутренний голос, так похожий на издевательский шёпот его эра.   – О, юноша, легки на помине! – расплывается Алва в улыбке. В его волосах отблески пламени камина, а глаза горят синим, почти лиловым колдовским светом. Ричард на всякий случай глубоко вдыхает. – Мы как раз говорили о ваших неоспоримых и очень выдающихся достоинствах – с вашим королём. Алва салютует бокалом Альдо. – Нашим, – поправляет его Ричард, даже не задумавшись. – Я так и сказал, – Ворон смеётся и залпом допивает вино, – Ваше здоровье!  – Дикон! – отложив обруч, Альдо поднимается, идёт к нему, сжимает в объятиях, мазнув губами по щеке, ерошит короткие волосы. – Третий – не лишний, – пространно бормочет Рокэ, не смотря в их сторону; его взор обращён к камину. – Третий – запасной.  – Что? – Ничего. Ваше величество, посвятите господина супрема в тему нашей беседы или пожалуете мне эту честь? – Это единственное, что я готов вам пожаловать сегодня, герцог Алва. – Ещё не вечер, ваше величество.   Альдо привычно закатывает глаза. Словесных перепалок между ними можно избежать единственным способом – заткнуть кому-то из них рот. –Дикон! Твои любимые «Слёзы», будешь? Налить? – король радушно улыбается и, взяв его под локоть, ведёт к креслу, которое занимал всего минуту назад. – Ну что ты, Альдо, я могу сам… – он помнит, что Альдо не любит, когда ему «выкают», если они наедине. – Разреши своему королю за тобой поухаживать. Садись, Дикон, ну же! Его руку перехватывает Алва – и тянет на себя, на свои колени. – Я не желаю, чтобы вы были так далеко, юноша. Оставьте этот нагретый стул господину Ракану. Едва не потеряв равновесие, Ричард плюхается задом на колени Ворону – неловко, завалившись набок. Тот смеётся. От него пахнет терпким кисловатым вином, жасминовой водой, благовониями и немного – мускусом. Ричард оглядывается на Альдо. – Я не против, – улыбается он. Кажется, они с Алвой впервые позволяют себе такие вольности при стороннем наблюдателе, но Альдо невозмутим и не удивлён ни капли. Впрочем, он знал о них ещё в Сакаци, пусть только сейчас увидел воочию. Ричард, выдыхая, успокаивается – ненадолго: вскоре проворные пальцы Алвы начинают теребить шнуровку на его штанах, то ли лаская, то ли дразня. – Мы с его величеством обсуждали, может ли зваться мужчиной тот, кто не готов принять в себя чужой клинок, – будничным тоном бросает кансилльер. – Я такого не говорил! – взмахивает руками их король. Рукава его тонкой шёлковой рубашки задираются, ткань скользит, обнажая сильные загорелые предплечья, облепляя безупречные плечи, ключицы, грудь. – Ваш король, юноша, не понимает прелести того, чего лишён. Как вы полагаете, можем ли мы ему показать? Ричард тяжело дышит и беспокойно ёрзает на коленях своего возлюбленного –  теперь холодные длинные пальцы гладят его между ног, проскользнув за пояс, сжимая мягкий член и мошонку в горсти. – Интересно… – слышит он голос Альдо, едва различимый на фоне треска дров в камине, и не верит своим ушам. Он хочет посмотреть?! – Покажем ему, чего он лишается, когда отказывает тебе, Дикон, не желая оценить столь щедрого подношения дома Скал, – мурлычет Алва, облизывая горячим мокрым языком ушную раковину, не убирая пальцев с его промежности, распаляя, заставляя естество наливаться кровью и твердеть. По его спине бегут мурашки, Ричард жмурится, вздрагивает, а Алва продолжает, уже обращаясь к Альдо: – Готов поспорить, вы ни разу не видели, как именно нашему Дикону нравится. Я имею в виду, по-настоящему.  «Нашему». Ему кажется, он сходит с ума. – Покажем ему, давай покажем, мой хороший, мой сладкий… У него уже крепко стоит; он стонет в поцелуй, которым губы Рокэ запечатывают его рот. В следующее мгновение он соскальзывает с коленей Алвы и оказывается сидящим в кресле один, а Рокэ у его ног, упираясь коленями в пол, развязывает шнуровку на штанах и высвобождает из складок ткани налитой член, весь в венках и с тёмно-розовой, обнажившейся от еле сдерживаемого желания головкой. Ричард смотрит на Рокэ – прямо в его бездонные синие глаза, переводит взгляд на Альдо, а затем – вновь на Рокэ. Тот слизывает выступившую из щели каплю предсемени и, наконец, берёт в рот. Только ему удаётся делать это так: аккуратно, бережно, не задевая зубами, пропуская до нёба, а потом – до горла, заглатывая. То замедляясь, то ускоряясь, а после и вовсе позволяя трахать себя, в необходимом, кружащем голову ритме.  И в этот раз Ричард, забываясь, вбивается в рот – жаркий, умелый, самый любимый. Рот, о котором он мечтал по дороге из Талига в Агарис, по пути в Алат… Рот, который заменял ему весь мир, пока он не повстречался со своим будущим королём, со своим анаксом. – Альдо, – шепчет он, зажав в ладони чёрную прядь.     Король смотрит пристально, не мигая, и на губах от этого взгляда вкус спелых алатских абрикосов, тюрегвизе и – поцелуев Альдо, таких же сладких, как абрикосы, таких же пьянящих, как тюрегвизе. Как давно они с Альдо не целовались? Как давно не притрагивались один к другому? Невинные объятия и касания щёк губами – не в счёт.  Минута – Альдо развязывает пояс и тянет свои узкие белые штаны вниз, оставляя в итоге болтаться на щиколотках. Ричард не успевает рассмотреть его член – тот быстро скрывается в кулаке – но это и не нужно: он и так помнит наизусть каждую венку, каждую складку, вкус и запах.  Есть что-то неправильное в том, что Альдо сейчас лишь смотрит – и что он совсем один, что он не с ним, не с ними. – Поменяемся, господин Алва? Нечасто можно услышать, как Альдо просит у кого бы то ни было разрешения. Обычно король берёт то, что его по праву, без спроса. Так было и в Сакаци, когда Альдо брал его – стонущего, задыхающегося от внутреннего жара и духоты летней южной ночи. Брал столько раз, сколько считал нужным; доводил одними пальцами внутри до исступления, задевая правильную точку, заставляя умолять войти по-настоящему, не пальцами, скорее, скорее, Альдо, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Вгрызаясь поцелуями-укусами в горло, до синяков стискивая его бёдра. Ричард не был против – Ричард хотел этого сильнее всего на свете. После того, как Ворон вышвырнул его из страны и из своей жизни, ему хотелось почувствовать себя если не любимым, то хотя бы нужным. Ощутить чужое возбуждение, обретшее плоть желание – пальцами, губами, задом – неважно. «Да, Альдо». Ричард сходит с ума – несомненно. Алва не отвечает, он отодвигается, облизывает покрасневшие, блестящие от слюны и смазки губы. Коротко кивает. Расстёгивая рубашку на ходу, оставив штаны лежать у ножек кресла белеющим комом, Альдо приближается.  Он опускается на колени, отстраняя Алву, – и сердце Ричарда будто съёживается. Альдо сосёт иначе – быстрее, ловко работая языком, не заглатывая так глубоко, как Алва, не подставляя горло, но тоже восхитительно. Ричард концентрируется на своих переживаниях, вместо чёрных жёстких волос вплетает пальцы в мягкие и шелковистые локоны, – и всё одно боковым зрением видит, как Рокэ освобождает себя от остатков одежды. О, он знает, как он хорош, когда обнажён. Как Ричард лишается рассудка от его гладко выбритого на морисский манер лобка, как заводят его яркие бусины сосков, алеющие на светло-оливковой коже, как тянет вылизать его плоский вздрагивающий живот. Альдо сосёт, причмокивая, набирая темп. Тоненькая струйка слюны стекает по подбородку – её Ричард стирает большим пальцем – и снова глядит на Рокэ, как бы ни хотелось зажмуриться и потеряться в своих ощущениях. Рокэ смотрит в ответ и ласкает своё естество двумя пальцами, собирая выступившую от возбуждения влагу, размазывая по всей длине. Они скрещивают взгляды – а потом пальцы Ворона исчезают между ягодиц.  Ох. Ричард вздрагивает, против воли отводит взор. Теперь он шепчет другое имя. Не выпуская члена изо рта, плотно обхватив ствол губами, Альдо широко распахивает глаза и смотрит. Ричард в этот момент готов умереть – от стыда, неловкости, опаляющего всё внутри желания кончить.  Кажется, всё пошло не так, совсем не так, как задумывалось.  – Хочешь его? – Альдо смеётся одними глазами. После горячего рта отлично протопленные покои короля кажутся холоднее стылой надорской спальни. Хочется вернуться в жаркий плен и продолжить, а не вести глупые, смешные, нелепые разговоры. – Хочу кончить, – честно отвечает он. – Альдо, пожалуйста! Перед глазами извивающийся, ублажающий себя Рокэ, а под руками – гладкая и тёплая кожа: щёки, шея, плечи Альдо. Его светлые кудри, его приоткрытый рот, румянец на скулах… Он старается приласкать всё, до чего может дотянуться, в немой мольбе – больше ни единого слова изречь его нутро не в силах. «Вот бы разорваться!» – зло и раздосадованно шепчет внутренний голос. И тогда Альдо позволяет ему кончить. Обводит головку языком, помогая себе рукой, и Ричард изливается с хрипом, низким стоном. Внутри него рокочут волны, сияют молнии, рушатся скалы и поют на шестнадцать голосов ветра Кэртианы. Ему сейчас так прекрасно, так чудесно, так невыразимо…  Альдо, наконец, выпускает обмякший член изо рта, как следует вылизав, чтобы не пришлось обтираться, шумно сглатывает. Глаза сами собой закрываются от нахлынувшей слабости, блаженной неги, благодарности. Задыхаясь, Ричард откидывается на спинку кресла. Быстро и влажно поцеловав внутреннюю поверхность его бедра, Альдо отстраняется. Звучат шаги – босые ноги приглушённо шлёпают по паркету. Трещат дрова в камине. За окном поют малиновки. А затем становится тихо-тихо.  Переборов слабость, Ричард заставляет себя открыть глаза и посмотреть. Альдо сидит верхом на Рокэ – они оба обнажены и целуются. Унизанными множеством колец пальцами Рокэ обнимает Альдо за шею, притягивает к себе, а его левая рука прячется между их переплетёнными телами. Ласкает ли Ворон свой член или член Альдо? Или, продолжив начатое, втискивается пальцами сам в себя? Притираясь плотнее, выгибаясь в пояснице, Альдо целует его шею – как когда-то в Сакаци целовал Ричарда. Самому Дику сейчас и хорошо, и завидно одновременно. «Неуёмна людская жадность, корень зла и прародитель многих скорбей», – всплывают в памяти слова отца Маттео. Тем временем, извиваясь и постанывая, Альдо кончает, выплеснувшись на грудь – гладкую, безволосую – Рокэ серебристым семенем. Альдо стонет – и эхом ему вторит другой стон. Ричард понимает, что это не Рокэ, что это он сам, потому что губы Рокэ плотно сомкнуты – а вот глаза, напротив, распахнуты – и радужек глубокого синего цвета не видно, лишь одни белки. Рокэ тоже на грани. Ниже живота у Ричарда всё горит огнём – и он осознаёт, что готов к продолжению.