Может, на море?

Первые пять лет своей жизни Кенма провёл в маленькой деревне в префектуре Яманаси, где жила его бабушка и провела детство его мать. На летних каникулах ещё и уезжал туда с семьёй на пару недель или месяц, что доставляло Куроо невероятные страдания — правда, чем дальше, тем позднее Кенма уезжал и раньше возвращался. Короче говоря, деревенской жизни Кенма хлебнул достаточно, чтобы сравнивать со столичной — и непонятно ещё было, в чью пользу в итоге будет это сравнение. Куроо ездил дважды с Кенмой в Яманаси, и ему лично скучно не было, но он понимал, что не будь там Кенмы, он загнулся бы от тоски в первый же день. С другой стороны, это Куроо всё время нужно было с кем-то бегать и куда-то играть, а Кенма же мог просто запереться в своей комнате и ни разу за все каникулы не вылезти на дикую деревенскую природу. В чём они соглашались, так это в том, что в деревне было тихо. Ночью было тихо. Куроо никогда так не спал! И днём, тоже — они могли пойти гулять в лес, он был буквально в двух шагах, шататься там три часа и вернуться домой, за всё время не встретив ни одного прохожего. Такое случалось редко — кто-то в любом случае ходит по грибы или в магазин, выгуливает ребёнка или девушку (собак не выгуливают, они выгуливаются сами). Но в Токио такое просто немыслимо. Кенма, как известно, всегда был жутким социофобом (а позже, избавившись от подростковой тревожности — просто-напросто мизантропом) и внимание к себе ненавидел. Оттого Токио был для него городом противоречивым, ненавистно-идеальным: плотность населения такая, что по любой улице нельзя идти, уткнувшись в приставку, если не хочешь с кем-то столкнуться — и при этом всем всё равно, внимания никто не обращает. Город наблюдает красными паучьими глазами камер и горящими стёклами высоток, закрывающих небо, заставляет задыхаться в бесперебойно ручьящейся толпе людей с одинаково равнодушными лицами, а сами люди даже не взглянут, что бы ты ни делал — убойный микс японской деликатности и быстрого темпа жизни, порождающего выученное безразличие. Людей слишком много, чтобы обратить внимание на каждого, поэтому никто не обращает внимания ни на кого. Кенма городу соответствовал и ощущения к нему испытывал двойственные, каждый раз тяжело отходя от поездок в свою глушь, хотя изначально никогда туда ехать не хотел; по возвращении он ласково называл Токио "вечно орущим техно-муравейником" и "ебучим паноптикумом". Куроо же родился в Токио, и Кенма шутил, что он при этом родился не только в рубашке, но ещё и в пиджаке, брюках и галстуке, обязательно выглаженном. "Он у тебя был вместо пуповины, и ты начал плакать, когда его перерезали, пока медсестра не зашила его ровно каким-то заёбистым незаметным стежком". Куроо возмущался: как это так, мол, я костюмы только во взрослом возрасте стал носить, а почему не скажешь, что я родился в фуболке Misfits, это почти правда! — что Кенма знал, так как с момента как эта футболка сначала перестала быть оверсайзом, затем выцвела, потом порвалась, а потом Куроо из неё вырос, Кенма использовал эту футболку как пижаму, а значит ходил в ней весь день днями напролёт. Но Кенма, даже имея при себе (или на себе) доказательства того, что Куроо носил костюмы вовсе не всегда, от своей теории не отказывался и утвержал, что Куроо был рождён уже маленьким токийским бизнесменом, из тех, которые ходят по улицам ужасно быстро и вечно с кем-то разговаривают по телефону. "И твоим первым словом было «акции»", гордо добавлял он. Куроо, может, и родился в Токио, и возможно даже был рождён для Токио, но вот Кенма однозначно родился уже токийцем: сразу с умением смотреть поверх голов людей, сразу недовольный, с малых лет привлечённый яркими мигающими огнями, будь то новая видеоигра или реклама над головой. Кенма, как истинный токиец, ничему не удивлялся и уже лет с семи умел презрительно на других цокать, при этом всё время скрывая лицо под волосами, чтобы не дай бог не установить с кем-либо зрительный контакт и не дать позволить заглянуть себе в душу — для токийца вид души должен быть так же скрыт и надёжно спрятан, как для нормального человека — вид, например, нижнего белья: все знают, что оно есть, но из вежливости и равнодушия никто никогда об этом не упомянет. Сейчас Кенма уже не носил чёлку, закрывающую лицо, но до мозга костей токийцем остался: ненавидел этот город и при этом ни на секунду не хотел уезжать. Куроо мог представить, как Кенма дома слегка покручивается на своём стуле, закинув ноги на стол, наматывает прядь длинных волос на палец, а футболка Misfits, за годы носки растянувшаяся в районе горловины, оставляет видимыми ключицы, чуть сползая в одну сторону. Телефон лежит на столе, а говорит Кенма в наушники: —‌ Ну сдались тебе эти горы? Я всю жизнь в этих горах, и, ну не знаю... Не отпускное какое-то. —‌ Там тихо и воздух чистый. Кенма фыркает. —‌ Вот именно, там тихо. Как ты хоть минуту протянешь? Один день мы погуляем по лесам, наберём клещей, а дальше что? —‌ Ну не знаю... скалолазание? —‌ Окстись! Куроо вздохнул. Что-то его прошибло ностальгией по тем временам, когда они ездили вместе к бабушке Кенмы в Яманаси, но проводить отпуск у бабки Кенмы было бы совсем не то, он даже не стал об этом думать. А всё же Кенма, токиец до мозга костей, никогда не признается, что поездки в глушь были для него хороши. Оно и понятно — они не то чтобы ему нравились, просто восстанавливали что-то нужное в его закрытой и упрятанной душе, делали оболочку мягкой, такой, что Кенма по возвращении в Токио забивался под кровать и плакал, что всё слишком громкое. Конечно, повторяения этой сцены не хотелось, но так хотелось подарить ему спасительной тишины. —‌ Ты вообще хочешь в отпуск? —‌ Хочу, просто куда-то с вай-фаем. Но нам надо собрать какой-то идеальный отпуск, чтобы у меня был вай-фай, а у тебя не было, чтобы ты не работал; а ещё чтобы и я мог отдохнуть нормально, и ты от скуки на стенку не лез. Есть идеи? —‌ Хм-м... — пиликнул синим пешеходный светофор, и Куроо вместе с остальной толпой двинулся вперёд. На него внезапно нашло осознание, что он, в костюме и галстуке, решивший взять отпуск на своей важной-важной работе, разговаривющий на ходу по телефону, является просто вылитым экземпляром типичного токийского бизнесмена, как и говорил ему Кенма. Стало так смешно, что настроение даже сразу как-то улучшилось. — Может, на море? Кенма хмыкнул, и в воображении Куроо он чуть сполз вниз на стуле, задумчиво пожёвывая ворот футболки или прядь своих волос. —‌ Да, давай на море.