Принц Сонан (왕자 선안): Небесный сын

✧

Архивы не лгут. Люди, читающие архивы, иногда предпочитают этого не замечать

✧

      Человек со шрамом над левой бровью, чьё описание Убом счёл смутно знакомым, обнаружился в архивных записях приграничной стражи спустя три дня напряжённых поисков — не под собственным именем, разумеется, поскольку люди подобного рода деятельности редко пользуются документами, отражающими их истинную личность, но под одним из полудюжины псевдонимов, которыми, судя по всему, пользовался на протяжении последних нескольких лет при пересечении границы в обоих направлениях.       — Известен местным как «торговец редкостями», — сообщил Джухун на очередном узком совещании, раскладывая перед присутствующими собранные документы с той методичной тщательностью, которая давно стала его профессиональной визитной карточкой. — Официально занимается перевозкой драгоценных камней и редких благовоний между Тэган и внутренними провинциями Сонам. Неофициально, судя по частоте и характеру его перемещений, скорее всего служит курьером для куда менее законных операций.       — Есть ли связь с домом Пён? — спросил Соджун.       — Прямой связи установить пока не удалось, — признал Джухун, — но маршруты его поездок за последние два года демонстрируют устойчивое совпадение с известными точками активности заговорщиков: приграничные таверны, где, по донесению нашего информатора, встречался Пён Чонсу с загадочным незнакомцем в капюшоне; торговые пути, которыми пользовался и уже покойный Мун Гёру перед своим исчезновением.       Убом, слушавший этот доклад с тем мрачным вниманием, которое давно стало его привычным состоянием за последние месяцы непрекращающегося кризиса, нахмурился ещё сильнее, разглядывая грубый набросок лица подозреваемого, составленный по описанию Джухуна одним из дворцовых художников.       — Я видел этого человека прежде, — сказал он наконец. — Не могу вспомнить точный контекст, но лицо это определённо знакомо мне откуда-то, помимо простого недавнего наблюдения на балу.       — Возможно, стоит покопаться в архивах гвардии, — предложил Джухун. — Если этот человек когда-либо задерживался стражей или фигурировал в каких-либо более ранних инцидентах, там может найтись более подробная информация.       Убом кивнул и, не откладывая в долгий ящик собственное обещание, немедленно направился в архив казарм королевской гвардии — обширное хранилище документов, накопленных за десятилетия службы предыдущих командующих, где, по счастливой случайности, всё ещё сохранялись некоторые записи времён его собственного вступления в должность помощника прежнего главнокомандующего, то есть более пятнадцати лет назад.       Поиски заняли значительную часть дня, но к вечеру Убом, пролистав десятки пыльных, покрытых плесенью гроссбухов, наконец наткнулся на запись, заставившую его замереть посреди тускло освещённого архивного помещения с той внезапной, парализующей неподвижностью человека, столкнувшегося с чем-то значительно более личным, чем он предполагал изначально.       Запись пятнадцатилетней давности касалась инцидента на северной границе — небольшой стычки с контрабандистами, в ходе которой погибло несколько человек, включая одного молодого гвардейца, чьё имя Убом помнил слишком хорошо, чтобы забыть его когда-либо, вне зависимости от прошедших лет: Ю Чивон, его собственный близкий друг детства, погибший в этой самой стычке при обстоятельствах, которые тогда, пятнадцать лет назад, официально были признаны трагической случайностью боя, но которые сам Убом всегда подозревал в чём-то значительно более тёмном.       Среди немногих выживших контрабандистов, задержанных после той стычки, но впоследствии освобождённых за недостатком прямых улик, значился человек со шрамом над левой бровью — тот самый шрам, полученный, судя по описанию в протоколе, именно в ходе того самого столкновения пятнадцать лет назад, — человек, чьё имя в старом протоколе значилось как Пак Хёнвон.       Пак. Та же фамилия, что и у Уджу.       Убом сидел неподвижно долгую минуту, разглядывая старую запись с тем нарастающим, тревожным осознанием, которое приходит к человеку, внезапно понявшему, что события, казавшиеся ему абсолютно случайными на протяжении полутора десятилетий, возможно, всё это время были связаны нитью, которую он попросту не замечал прежде.       Ю Чивон погиб от рук человека, впоследствии, судя по всему, ставшего одним из ключевых курьеров нынешнего заговора против королевства. И этот человек носил фамилию Пак — ту же самую фамилию, что и министр иностранных дел, чьё родовое влияние, как показало недавнее расследование, уже однажды оказалось запятнано предательством собственного двоюродного брата.       Была ли это простая случайность совпадения распространённой фамилии, или же корни заговора против королевства Сонам уходили значительно глубже и значительно дальше в прошлое, чем предполагали даже самые проницательные участники текущего расследования?

✧

      Известие об этом открытии, доставленное Убомом узкому кругу совета тем же вечером, произвело эффект, значительно превосходящий по интенсивности любую из предыдущих находок расследования, — не столько из-за самого факта совпадения фамилий, сколько из-за того обстоятельства, что это открытие немедленно бросало новую, куда более тревожную тень подозрения на самого Уджу, чья репутация и без того пострадала от недавнего разоблачения собственного двоюродного брата.       — Это не может быть совпадением, — мрачно заявил Джухун. — Слишком много точек соприкосновения: сначала Хёнмин, теперь этот загадочный Пак Хёнвон, чьё имя и происхождение требуют куда более тщательной проверки, чем позволяли предположить первоначальные данные.       Уджу, присутствовавший на этом совещании, выслушал доклад Убома с тем застывшим, почти каменным выражением лица, за которым скрывалась целая буря противоречивых, крайне болезненных эмоций, — и когда Джухун закончил изложение собранных фактов, министр иностранных дел заговорил впервые за весь разговор, голос его прозвучал тихо, но с той твёрдостью, которая давалась ему, судя по всему, значительным внутренним усилием.       — Я никогда не слышал имени Пак Хёнвон, — сказал он. — Ни в контексте собственной семьи, ни в контексте каких-либо деловых связей. Если этот человек действительно принадлежит к роду Пак, он крайне дальний, крайне маргинальный родственник, о существовании которого я попросту не осведомлён.       — Я верю тебе, — сказал Сонхён немедленно, прежде чем кто-либо из присутствующих успел бы высказать иное предположение.       — Дело не в вопросе доверия лично к тебе, Уджу, — мягко, но твёрдо возразил Джухун. — Дело в том, что если существует ещё одна, значительно более обширная сеть предателей внутри твоего рода, помимо уже разоблачённого Хёнмина, тебе, возможно, стоит серьёзно задуматься о собственной безопасности, поскольку заговорщики, действующие подобным образом, порой предпочитают устранять неудобных родственников, способных случайно вывести расследование на их след, вместо того чтобы позволить тем оставаться живым напоминанием о собственной причастности.       Это предупреждение, произнесённое с той профессиональной прямотой, которая давно стала фирменной чертой характера главы разведки, заставило Уджу побледнеть значительно сильнее, чем предполагала простая абстрактная тревога, — потому что мысль о том, что он сам, наравне с Сонхёном, может оказаться потенциальной мишенью заговорщиков, стремящихся устранить неудобного свидетеля, представлялась ему значительно более реальной угрозой, чем он готов был признать до этого самого момента.       — Усилим твою личную охрану, — распорядился Убом, не дожидаясь дальнейших возражений. — На постоянной основе, начиная с сегодняшнего вечера.       Уджу кивнул, принимая это решение с той усталой покорностью человека, окончательно осознавшего масштаб опасности, окружавшей его на протяжении последних недель, но при этом старательно скрываемой за привычной дипломатической невозмутимостью.

✧

      Ким Джухун, покинув это тревожное совещание, вновь погрузился в собственный архив — на этот раз с той удвоенной, почти лихорадочной энергией, которая охватывала его всякий раз, когда расследование приближалось к тому критическому моменту, за которым, по его профессиональному опыту, обычно скрывалась ключевая, разрешающая всю головоломку информация.       Он провёл остаток ночи, сопоставляя старые протоколы времён гибели Ю Чивона с более свежими документами, касающимися нынешнего расследования, — и к рассвету, когда бледный зимний свет уже начинал пробиваться сквозь плотные шторы его личных покоев, наконец наткнулся на связующее звено, значение которого заставило его похолодеть значительно сильнее, чем любое из предыдущих открытий этого продолжительного, изматывающего расследования.       Пак Хёнвон, судя по обнаруженным записям, пятнадцать лет назад действительно принадлежал к дальней, обедневшей ветви рода Пак — ветви, происходившей от младшего брата прадеда самого Уджу, ветви, которая, вследствие давнего семейного раздора, случившегося ещё в те времена, когда сам Уджу не появился на свет, была фактически лишена наследства и вычеркнута из официальной родословной книги, ведущейся при дворе.       Но куда более тревожным оказалось иное открытие: среди списка людей, санкционировавших официальное расследование гибели Ю Чивона пятнадцать лет назад, — расследование, впоследствии закрытое без каких-либо серьёзных выводов, — значилось имя тогдашнего главы дворцовой канцелярии, человека, которого сам Джухун, при всей своей профессиональной проницательности, никак не ожидал обнаружить в подобном контексте: Чон Мачхва, дальний родственник главного придворного астролога, чей род, Чон, специализировался на обрядах и астрологии и, по общему признанию всего двора, всегда сохранял безукоризненную лояльность носителю Небесного Мандата.       Это имя не значилось прямо в списке подозреваемых, составленном за последние месяцы расследования, — сам Чон Мачхва скончался почти десять лет назад, задолго до начала нынешнего кризиса, — но факт его причастности к закрытию расследования гибели Ю Чивона, произошедшей практически одновременно с загадочной смертью отца Конхо, заставлял Джухуна всерьёз задуматься о том, не существовало ли в те далёкие годы значительно более обширной, значительно более глубоко укоренившейся сети заговорщиков, действовавшей внутри самого дворца задолго до появления на политической сцене нынешних игроков вроде дома Пён из Тэган.       Он сидел, разглядывая собранные документы с той тяжёлой, нарастающей тревогой человека, начинающего понимать, что расследование, казавшееся прежде относительно локализованной проблемой одного второстепенного иностранного дома, стремящегося к торговым уступкам, на самом деле представляло собой лишь верхушку значительно более обширного, значительно более давнего заговора, корни которого простирались на добрых полтора десятилетия вглубь истории королевства Сонам, — заговора, чьи истинные масштабы и истинные цели оставались пока совершенно неясными даже для самого проницательного из всех дворцовых расследователей.

✧

      Средний принц Ом Сехён, в это же самое время не подозревавший о последних открытиях Джухуна, проводил утренние часы значительно более уединённым, но не менее значимым для дальнейшего развития всей этой истории образом — в собственных покоях, за чтением документов, которые сам собирал на протяжении последних месяцев, документов, касавшихся тех самых политических несправедливостей, укоренившихся в системе распределения торговых пошлин между семью великими родами, изучению которых он посвящал всё больше и больше собственного времени по мере продолжения текущего кризиса.       Он не был заговорщиком — по крайней мере, не в том прямом, деятельном смысле, в котором действовал Пён Чонсу или предатели вроде Ким Досана и Хёнмина, — но чем дольше он изучал накопленные документы, тем яснее осознавал ту глубокую, системную несправедливость, вплетённую в саму структуру монархии, которую его собственная семья управляла на протяжении многих поколений, и тем сильнее ощущал ту тихую, но неотступную горечь, которая давно стала неотъемлемой частью его характера, тщательно скрываемой за привычной маской вежливой, невозмутимой сдержанности.       Именно в это утро к нему в покои неожиданно явился посетитель, чьё появление заставило Сехёна поспешно убрать все разложенные документы в дальний ящик стола, — служанка, та самая молодая женщина, что несколькими неделями ранее предложила ему поддержку в разговоре, состоявшемся поздним вечером после известия о засаде на посольство.       — Ваше высочество, — сказала она тихо, входя в комнату с подносом утреннего чая. — Простите за прямоту, но… во дворце ходят слухи о том, что расследование заговора приближается к чему-то значительно более серьёзному, чем изначально предполагалось.       — Слухи часто преувеличивают реальное положение дел, — уклончиво ответил Сехён, принимая протянутую чашку чая с той внешней невозмутимостью, которая давно стала его привычной защитной реакцией на любые тревожные новости.       — Возможно, — согласилась служанка, но взгляд её задержался на нём чуть дольше обычного, полный той тихой, проницательной заботы, которую она демонстрировала в их предыдущих, редких, но по-своему значимых разговорах. — Просто… будьте осторожны, ваше высочество. Мне кажется, вы несёте на себе значительно больший груз, чем готовы показать окружающим.       Сехён посмотрел на неё долгим, задумчивым взглядом, ощущая ту редкую, почти болезненную теплоту, которую вызывала в нём эта простая, искренняя забота человека, чьё положение при дворе было слишком незначительным, чтобы иметь скрытые мотивы, отличные от подлинного, бескорыстного участия.       — Спасибо, — сказал он тихо. — Действительно ценю это.       Она коротко кивнула и вышла, оставив его наедине с чашкой остывающего чая и теми мыслями, которые с каждым днём становились всё тяжелее и всё труднее поддающимися контролю той тщательно выстроенной, годами оттачиваемой сдержанности, которая некогда служила ему надёжной защитой от любых внешних потрясений.       Он подошёл к окну — тому самому, у которого пятилетним мальчиком некогда наблюдал за странной звездой над крышей дворца, — и долго смотрел на заснеженный внутренний двор, где, судя по доносившимся снизу голосам, Сонхён и Убом в очередной раз затеяли одну из своих привычных тренировочных схваток с мечами, наполняя морозный воздух звоном стали и той заразительной, беспечной радостью, которая, казалось, никогда полностью не покидала третьего принца, вне зависимости от того, насколько тревожными оказывались обстоятельства окружающего мира.       Сехён смотрел на брата с тем сложным, трудно поддающимся анализу чувством, в котором смешивались искренняя любовь, невольная зависть к той лёгкости, с которой Сонхён, казалось, нёс груз собственного существования, и та тихая, всё нарастающая тревога за собственное будущее — будущее, значение и направление которого сам он пока не готов был признать даже перед собственной совестью, но контуры которого, тем не менее, медленно, но неотвратимо начинали обретать всё более отчётливые, всё более тревожные очертания в глубине его сознания.       За его спиной, в закрытом ящике стола, продолжали храниться документы, изучение которых постепенно превращало тихую, академическую озабоченность справедливостью в нечто значительно более опасное, значительно более деятельное, — семя, посаженное годами накопленной, тщательно скрываемой обиды, семя, которому, как известно любому внимательному садовнику, требовалось лишь достаточно времени и достаточно подходящих условий, чтобы прорасти в нечто, способное изменить судьбу целого королевства.

✧

Пятнадцать лет — достаточный срок, чтобы забыть почти всё, кроме самого важного

✧

      Джухун провёл следующие два дня, откапывая из глубин дворцовых архивов всё, что удавалось найти о деле пятнадцатилетней давности, — задача, осложнённая тем обстоятельством, что значительная часть документов той эпохи оказалась либо утеряна, либо, что тревожило значительно больше, изъята из общего реестра кем-то, обладавшим достаточным доступом и достаточным желанием, чтобы замести следы, о существовании которых сам Джухун, вплоть до недавнего времени, даже не подозревал.       — Слишком много совпадений, — сказал он, раскладывая перед узким кругом совета — на этот раз включавшим также и короля лично, поскольку масштаб открытия требовал уже не приватной беседы между друзьями, а полноценного государственного разбирательства, — те немногие уцелевшие фрагменты, которые ему удалось собрать. — Гибель Ю Чивона. Смерть отца премьер-министра Ана. Оба случая произошли в течение одного года, оба были закрыты без полноценного расследования, и в обоих случаях фигурирует, пусть и косвенно, один и тот же круг лиц, связанных с домом Чон — тем самым родом, что ведает обрядами и астрологией.       — Ты обвиняешь род Чон? — резко спросил король, и в голосе его прозвучало то напряжение, которое появляется у человека, вынужденного рассматривать возможность предательства со стороны рода, десятилетиями считавшегося одним из самых верных короне.       — Не обвиняю, ваше величество, — осторожно уточнил Джухун. — Указываю на связь, требующую дальнейшей проверки. Чон Мачхва, дальний родственник главного астролога, скончался десять лет назад — то есть вскоре после закрытия обоих расследований, что само по себе может быть простым совпадением возраста и естественной смертности, а может оказаться значительно менее случайным обстоятельством.       Конхо, сидевший за столом совета с тем застывшим, тщательно контролируемым выражением лица, за которым скрывалась глубокая, всё ещё не до конца зажившая боль от недавнего открытия относительно истинных обстоятельств смерти собственного отца, подал голос впервые за весь этот тяжёлый разговор.       — Если это связано с домом Чон, — сказал он, — то мотив остаётся неясным. Зачем роду, чья единственная функция веками заключалась в служении носителю Небесного Мандата, участвовать в заговоре против самой короны, которой они присягали на верность?       — Возможно, мотив не связан с самой короной напрямую, — предположил Уджу, чьё присутствие на этом расширенном совещании было санкционировано лично королём, невзирая на продолжающиеся подозрения относительно происхождения загадочного Пак Хёнвона. — Возможно, дело в чём-то значительно более личном — в наследовании, в распределении влияния между самими семью родами, в чём-то, что тогда, пятнадцать лет назад, казалось достаточно важным, чтобы стоить нескольких человеческих жизней.       Это предположение, при всей своей умозрительности, представлялось достаточно логичным, чтобы заслуживать дальнейшей проверки, и король, выслушав все прозвучавшие мнения с той тяжёлой сосредоточенностью человека, чувствующего, как почва под его тридцативосьмилетним правлением становится всё менее устойчивой с каждым новым открытием, наконец распорядился:       — Проверь архивы рода Чон, Джухун. Тихо, без огласки. Если найдёшь связь, доложи мне лично, прежде чем предпринимать какие-либо дальнейшие действия.

✧

      Сонхён, узнавший об этом новом повороте расследования тем же вечером от самого Джухуна, отреагировал с той смесью тревоги и упрямой решимости, которая давно стала его привычной реакцией на любое усложнение и без того запутанной паутины заговора.       — Пятнадцать лет, — тихо повторил он, сидя напротив Джухуна в его личных покоях, куда друг детства пригласил его для более приватного, менее формального разговора, чем позволяла обстановка официального совета. — Это значит, что заговор — или что бы это ни было — существует значительно дольше, чем я вообще способен помнить в сознательном возрасте. Мне было всего четырнадцать, когда погиб Ю Чивон.       — Именно поэтому я не спешил делиться этими сведениями со всем советом сразу, — признался Джухун. — Масштаб происходящего пугает меня самого, а я, поверь, крайне редко позволяю себе подобное признание.       — Что ты планируешь делать дальше?       — Продолжать копать, — коротко ответил Джухун. — Пока не доберусь до самого корня всей этой истории, вне зависимости от того, сколько времени это потребует и сколько неприятных истин придётся раскопать по пути.       Сонхён кивнул, но что-то в выражении его лица заставило Джухуна, привыкшего за долгие годы дружбы улавливать малейшие оттенки настроения третьего принца, насторожиться значительно сильнее обычного.       — Ты о чём-то не договариваешь, — сказал он.       — Просто думаю, — тихо ответил Сонхён, — о том, что если заговор действительно уходит корнями на пятнадцать лет назад, значит, кто-то планировал всё это задолго до того, как я вообще стал третьим принцем, отмеченным звездой, заслуживающим внимания подобных амбициозных заговорщиков. Что если дело вообще не во мне? Что если я лишь случайно оказался вовлечён в историю, начавшуюся значительно раньше моего рождения?       Это была мысль, которую Джухун сам обдумывал на протяжении последних дней с той же тревожной настойчивостью, — мысль о том, что истинные цели заговора могли быть значительно масштабнее и значительно менее очевидными, чем простое устранение или ослабление конкретного члена королевской семьи, — но услышать её произнесённой вслух самим Сонхёном, с той непривычной для него серьёзностью, лишённой обычной беспечной иронии, оказалось значительно тяжелее, чем предполагал сам Джухун.       — Мы выясним правду, — сказал он наконец, повторяя ту же самую фразу, которую произносил уже не раз за последние недели, но каждый раз вкладывая в неё ту же самую непоколебимую решимость. — Вне зависимости от того, насколько сложной и насколько давней она окажется.

✧

      Тем временем архив рода Чон, куда Джухун получил доступ спустя два дня после соответствующего распоряжения короля, оказался значительно более обширным и значительно более запутанным, чем он предполагал изначально, — сотни свитков, посвящённых астрологическим наблюдениям, обрядовым церемониям и родословным записям, накопленным за многие поколения служения роду Ом.       Именно среди этих записей, ближе к вечеру второго дня кропотливых поисков, Джухун наконец наткнулся на нечто, заставившее его замереть с той же самой парализующей неподвижностью, что охватила Убома при обнаружении старой записи о Пак Хёнвоне.       Запись касалась рождения самого Сонхёна — того самого события двадцатидевятилетней давности, когда над Дворцом Солле впервые за несколько поколений появилась небесная звезда, — но помимо уже известной, официальной версии этого события, зафиксированной в общедоступных придворных хрониках, в личных, значительно более подробных записках самого Чон Ирима, главного астролога тех лет, обнаружился фрагмент, никогда прежде не публиковавшийся и не становившийся достоянием широкой придворной общественности.       Согласно этой записи, звезда Сонан, появившаяся в ночь рождения третьего принца, была не первым подобным знамением за годы правления короля Ом Тэджуна — восемнадцатью годами ранее, задолго до рождения самого Сонхёна, аналогичная звезда, хотя и значительно менее яркая, появлялась над одним из отдалённых поместий, принадлежавших дальней, обедневшей ветви королевского рода, — ветви, происходившей от младшего брата деда нынешнего короля, ветви, которая, вследствие давнего династического спора, была фактически лишена всех прав на престол и низведена до статуса простых, хотя формально всё ещё благородных землевладельцев.       Ребёнок, родившийся под этой первой, менее известной звездой, согласно скупым записям Чон Ирима, был мальчиком по имени Ом Джиу — дальний, практически забытый родственник нынешней королевской семьи, чьё существование, судя по всему, было намеренно предано забвению самим двором, не желавшим создавать прецедент, способный поставить под сомнение легитимность основной линии престолонаследия.       Джухун сидел, разглядывая эту находку с тем нарастающим, леденящим осознанием, которое приходит к человеку, внезапно понявшему истинный масштаб головоломки, которую он пытался разгадать на протяжении последних месяцев.       Если Ом Джиу действительно существовал, если он действительно был рождён под небесным знаком, аналогичным звезде самого Сонхёна, но был лишён любых прав на трон вследствие политических интриг предыдущего поколения, — не мог ли именно этот человек, повзрослевший в тени забытого, украденного у него по праву рождения наследия, оказаться той самой ключевой фигурой, стоящей за всем заговором, разворачивающимся против нынешней королевской семьи?       Он немедленно отправил доверенного человека для проверки дальнейшей судьбы этой забытой ветви королевского рода, но интуиция, годами служившая ему безошибочным профессиональным ориентиром, уже подсказывала: он приблизился к разгадке значительно ближе, чем предполагал ещё утром этого самого дня, — и разгадка эта грозила оказаться значительно более личной, значительно более трагичной, чем простая политическая интрига иностранного дома, стремящегося к торговым уступкам.

✧

      Пока Джухун погружался в эту новую, тревожную нить расследования, во внутреннем саду дворца происходила сцена значительно более мирного, хотя и не менее значимого для дальнейшего развития всей этой истории характера.       Ли Ынсо, приглашённая во дворец вместе с семьёй по случаю очередного официального мероприятия, воспользовалась редким моментом относительного затишья, чтобы прогуляться по заснеженным дорожкам сада, — и именно там, у того самого пруда, поверхность которого уже давно подёрнулась плотной коркой льда, она случайно застала Убома, стоявшего в одиночестве с тем задумчивым, погружённым в собственные мысли выражением лица, которое редко демонстрировал перед посторонними.       — Господин командующий, — сказала она, останавливаясь на почтительном расстоянии, но не спеша уходить, повинуясь тому же самому тихому, наблюдательному любопытству, которое давно стало неотъемлемой частью её характера. — Простите за беспокойство. Не ожидала встретить вас здесь в столь уединённый час.       — Госпожа Ли, — отозвался Убом, слегка склонив голову в знак приветствия, но не делая попытки прервать собственные размышления полностью. — Я мог бы сказать то же самое о вас.       — Полагаю, у каждого из нас есть свои причины искать уединения именно здесь, — заметила она с той сухой прямотой, которая, судя по всему, давно стала её отличительной чертой в общении с людьми, вызывающими у неё искренний интерес, а не просто формальную вежливость.       Убом посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом — тем самым взглядом, которым он годами оценивал любого нового человека, появляющегося в непосредственной близости от Сонхёна, стремясь понять его истинные намерения и истинный характер, — и, судя по едва заметному смягчению его обычно сурового выражения лица, увиденное его удовлетворило.       — Вы беспокоитесь о нём, — сказала она вдруг, без всякого предисловия, глядя не на Убома, а куда-то вдаль, в направлении главного дворцового здания, где, судя по доносившимся издалека звукам, третий принц в очередной раз развлекал придворных дам какой-то историей, вызывавшей взрывы смеха. — О принце Сонхёне. Это заметно по тому, как вы носите ответственность за его безопасность — не как формальную обязанность, а как нечто значительно более личное.       — Я знаю его с четырнадцати лет, — коротко ответил Убом, не считая нужным вдаваться в дальнейшие подробности перед человеком, чьи истинные намерения относительно принца оставались для него пока не до конца ясными.       — Береги его, — тихо сказала Ынсо, впервые за весь разговор повернувшись к нему лицом, и в голосе её прозвучала та неожиданная искренность, которая застала Убома врасплох куда сильнее, чем он готов был показать. — Не только от внешних врагов, о которых, полагаю, весь двор уже осведомлён благодаря последним событиям. Но и от того одиночества, которое, как мне кажется, он тщательно скрывает за всей этой бравадой и весельем.       Убом молчал долгую минуту, обдумывая это неожиданное замечание с той же самой тщательностью, с которой обычно обдумывал любую потенциальную угрозу, — но не находил в словах Ынсо ничего, кроме искренней, непритворной заботы, лишённой каких-либо скрытых политических мотивов, которые обычно сопровождали подобные разговоры при дворе.       — Почему вы говорите мне это? — спросил он наконец.       — Потому что вижу, что вы единственный, кто способен услышать это правильно, — просто ответила она. — Не как угрозу, не как политический манёвр, а как то, чем это на самом деле является: искреннюю заботу о человеке, чья судьба, как мне кажется, значит для меня больше, чем я готова признать даже перед самой собой.       Это признание, произнесённое с той спокойной, лишённой драматизма прямотой, которая давно стала отличительной чертой характера третьей дочери дома Ли, заставило Убома взглянуть на неё с новым, значительно более глубоким уважением, — и хотя разговор их на этом завершился, оба, расходясь в разные стороны заснеженного сада, унесли с собой то тихое, взаимное понимание, которое впоследствии окажется значительно более важным для дальнейшего развития всей этой истории, чем мог предположить любой из них в этот конкретный момент.

✧

      Тем же вечером, когда весь дворец постепенно погружался в привычную ночную тишину, Ким Джухун наконец решился на разговор, которого избегал на протяжении последних нескольких часов, — разговор с самим Убомом относительно обнаруженной связи между родом Чон и загадочной, забытой ветвью королевской семьи.       — Ом Джиу, — сказал он, когда они встретились в тихом уголке одной из внутренних галерей дворца, вдали от посторонних ушей. — Если он всё ещё жив, если он действительно провёл последние двадцать девять лет, вынашивая обиду за украденное у него по праву рождения наследие, это может объяснить не только нынешний заговор, но и, возможно, куда более давние трагедии — гибель Ю Чивона, смерть отца Конхо, все те нераскрытые преступления, что тянутся через последние полтора десятилетия.       Убом слушал это с тем мрачным, сосредоточенным вниманием, которое давно стало его привычным состоянием за последние месяцы непрекращающегося кризиса, но в глазах его, при упоминании имени погибшего друга детства, мелькнуло нечто значительно более личное, значительно более болезненное, чем простое профессиональное любопытство.       — Если это правда, — сказал он тихо, — если один человек стоит за всеми этими смертями на протяжении пятнадцати лет, действуя из тени, терпеливо выжидая подходящего момента для окончательного удара… то мы имеем дело с врагом значительно более опасным и значительно более терпеливым, чем любой из тех, с кем королевству Сонам приходилось сталкиваться за последние десятилетия.       — Именно поэтому, — тихо добавил Джухун, — нам нужно найти его прежде, чем он нанесёт этот окончательный удар. Прежде чем терпение, копившееся пятнадцать лет, наконец найдёт свой выход.       Они оба замолчали, глядя в темноту заснеженного двора за окном галереи, — и в этой тишине, наполненной той тяжёлой, нарастающей тревогой, которая всё чаще становилась неотъемлемой частью атмосферы всего дворца в последние месяцы, безошибочно чувствовалось приближение чего-то значительно более масштабного и значительно более трагичного, чем любое из событий, пережитых королевством Сонам за долгие тридцать восемь лет относительно мирного правления короля Ом Тэджуна.       Где-то далеко, в тени тех самых приграничных земель, что уже не раз становились местом действия тёмных сговоров, разворачивающихся против королевской семьи, человек, чьё истинное имя оставалось пока неизвестным даже самому проницательному из всех дворцовых расследователей, готовился сделать следующий шаг в плане, вынашиваемом на протяжении пятнадцати долгих лет терпеливого, безжалостного ожидания.

✧