Право на любовь

Гарри очнулся в комнате Дадли с пергаментом в руке. Почерк Дамблдора, плавный, округлый, с нарочитой каллиграфической тщательностью — будто каждую букву выводили с любовью, — складывался в слова, которые должны были звучать как забота, а звучали как приговор. «Дорогой Гарри, кровная защита требует твоего присутствия у родственников до конца лета. Это для твоего же блага. Поверь, я знаю, что делаю.

С наилучшими пожеланиями, Альбус Дамблдор».

«Для твоего же блага». Гарри скомкал пергамент. Слова эти он слышал всю жизнь. От дяди Вернона, когда тот запирал его в чулане. От тёти Петунии, когда она не давала ему есть. От Дадли, когда тот бил его за то, что он посмел существовать. От Дамблдора — теперь. Первые две недели превратились в ад, под стать тому, что он уже знал. Тётя Петуния, будто получив индульгенцию на все грехи, срывала на нём злость, которую копила годами — за сестру, за магию, за свою несостоявшуюся жизнь, за то, что Гарри напоминал ей о мире, в который она не могла войти. Дядя Вернон, у которого после потери крупного клиента дела пошли под откос, разряжался на племяннике с кулаками. — Мерзкий выродок! — орал он, красный, пьяный, с налитыми кровью глазами. — Из-за тебя у нас одни неприятности! Из-за тебя соседи косятся! Если бы не ты, если бы не твоя... Он не заканчивал. Просто бил. По лицу, по корпусу, по чему попало. Гарри научился сворачиваться калачиком, закрывать голову, становиться маленьким — чтобы удары падали не так больно. Он пробовал писать Седрику, но Хедвиг возвращалась с письмами — чужими, вскрытыми, со следами грубой магии на пергаменте. Дамблдор перехватывал переписку, словно паук, стягивающий нити, не позволяя жертве вырваться. Зелья, которые тётя Петуния сыпала в молоко «для укрепления здоровья, профессор велел», делали его вялым, апатичным, покорным. Хотелось спать. Хотелось ни о чём не думать. Хотелось раствориться в серой мгле и не чувствовать боли. Не чувствовать холода чулана, запаха сырости и плесени, въевшегося в одежду, в волосы, в кожу. Но где-то глубоко внутри, в самом тёмном углу души, тлел уголёк. Седрик придёт. Седрик обещал. Этот уголёк не давал погаснуть окончательно. Не давал умереть. Не давал сдаться. Седрик появился тридцать первого июля: без предупреждения и без письма. Просто аппарировал на крыльцо дома номер четыре по Тисовой улице и нажал на звонок — будто так и надо, будто это было самое естественное в мире. Дверь открыла тётя Петуния, её лицо, обычно надменное, с вытянутыми чертами, которые делали её похожей на лошадь, исказилось в злобной гримасе при виде незнакомого парня в странной мантии, развевающейся на летнем ветру. — Вам чего? — прошипела она, пытаясь загородить проход. — Я к Гарри, — сказал Седрик. Голос его был твёрд, но внутри уже закипала тревога. Что-то было не так: Воздух в этом доме казался спёртым, тяжёлым, пропитанным злобой и страхом — как старый матрас, который пропитался потом и кровью. — Нет здесь никакого Гарри! — Петуния сорвалась на визг. — Убирайтесь, пока полицию не вызвала! Она попыталась захлопнуть дверь, но Седрик выставил ногу, блокируя движение. В тот же миг сзади раздался щелчок аппарации — и на дорожке материализовался Драко Малфой. Бледный, с горящими глазами, сжимающий палочку так, будто она могла защитить от всего мира. — Диггори? — выдохнул он. — Малфой? — удивился Седрик. — Ты здесь? — А ты думал, я оставлю его с этими магглами? — огрызнулся Драко, но в голосе его не было злости — только страх. — Я чувствовал, что что-то не так. Письма не доходили. Хедвиг не возвращалась. Я пробил через отца связь с авроратом. Дамблдор перекрыл все каналы, но отец... отец всё равно нашёл способ. Где он? Из дома донесся грохот, а затем пьяный рев Вернона Дурсля: — Этот выродок опять уронил поднос! Дурсли, черт бы их побрали, едят, а этот даже посуду удержать не может! Седрик отодвинул Петунию плечом так, что она отлетела к стене, и шагнул в дом. Драко последовал за ним. То, что они увидели в гостиной, заставило кровь застыть в жилах. Вернон Дурсль, красный, с налитыми кровью глазами, тряс Гарри за шиворот. Под глазом парня расплывался свежий синяк — багровый, с фиолетовыми разводами. Губа была разбита и кровоточила. На скуле запеклась тёмная корка. На шее — следы пальцев. Руки, которыми Гарри пытался защищаться, были в ссадинах и синяках — свежих и уже заживающих, накладывающихся друг на друга, как слои краски на старом холсте. А Гарри... Гарри смотрел на них пустыми глазами. В них не было узнавания. Только тупая покорность затравленного зверя, который знает: сопротивление бесполезно. — Отпусти его, — сказал Седрик. Голос его звучал ровно, но в нём клокотала такая ярость, какой он сам в себе не подозревал. — А ты кто такой, щенок? — Вернон попытался ударить Гарри ещё раз, но Драко взмахнул палочкой быстрее, чем Седрик успел среагировать. Вернон отлетел к стене, пришпиленный к обоям невидимой силой. — Гарри, — Седрик опустился на колени, осторожно касаясь его лица, боясь сделать больно. — Гарри, это я. Седрик. Ты меня слышишь? Посмотри на меня. Пожалуйста. Реакция была нечеловеческой. Гарри вздрогнул, попытался отшатнуться, вжаться в стену, закрыть голову руками — как делают побитые собаки. — Не бейте... — прошептал он. Голос его был таким тихим, таким надломленным, что у Седрика разорвалось сердце. — Пожалуйста... я больше не буду... я всё сделаю... только не бейте... Седрик обнял его. Прижал к себе, гладя по спине, чувствуя, как худое тело трясётся в мелкой дрожи. — Это я, — шептал он. — Я не ударю. Никогда не ударю. Посмотри на меня. Это я, Седрик. Я пришёл. Я здесь. Драко стоял рядом, не решаясь прикоснуться. Сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови. По его щекам текли слёзы, и он их не вытирал. — Поттер, — сказал он хрипло. — Гарри. Мы здесь. Мы оба. Ты слышишь? Ты не один. Постепенно, очень медленно, пустота в глазах Гарри сменилась узнаванием. Он моргнул. Слёзы покатились по щекам — горячие, облегчающие, живые. Он посмотрел на Седрика, потом на Драко. — Вы... вы правда здесь? — прошептал он. — Правда, — ответил Седрик. — Мы пришли за тобой, — сказал Драко. — И мы тебя не оставим. Седрик помог ему подняться. Гарри шатался, ноги его не держали. — Где твои вещи? — спросил Седрик. — Палочка? Книги? Гарри мотнул головой в сторону лестницы. Голос его звучал хрипло, надломленно. — Чулан... под лестницей. Они забрали палочку. Сказали, профессор Дамблдор велел... для моей же безопасности. Драко рванул к лестнице. Распахнул дверцу чулана и замер. То, что он увидел, выжглось в его памяти огненным клеймом. Узкая продавленная койка. Паутина по углам. Груда ободранных учебников. Клетка с Хедвиг, которая жалобно ухнула, узнав его. И запах — запах сырости, плесени и отчаяния. — Здесь... — голос Драко сорвался на фальцет. — Здесь он жил? Все эти годы? — Да, — тихо ответил Гарри из гостиной. Драко молча начал собирать вещи. Действовал методично, почти механически — расширял карманы мантии невидимым часом, зачаровывал пространство, чтобы вместить всё. Клетку с Хедвиг прикрепил к поясу. Когда он вышел из чулана, лицо его было белым, как мел, а глаза горели таким огнём, что стены, казалось, могли вспыхнуть. Седрик уже вызвал колдомедиков. Пожилая ведьма материализовалась из дыма с чемоданчиком в руках. — Я вызываю колдомедиков по факту насилия над несовершеннолетним магом, — громко сказал Седрик. — И забираю пострадавшего. Препятствование буду расценивать как нападение. — Ты не имеешь права! — завизжала Петуния из угла, где пряталась за креслом. — Мы его опекуны! У нас документы! — Имеем, — Драко обернулся к ней. В его серых глазах было столько холода, столько вековой аристократической надменности, что женщина отшатнулась, как от удара. — Вы его били. Морили голодом. Держали в чулане, как собаку. И поили зельями, которые вам дал старик, решивший, что ему позволено всё. У вас больше нет прав. Мой отец — Люциус Малфой — обеспечит, чтобы вы сгнили в маггловской тюрьме за это. — Мой отец — Амос Диггори, — добавил Седрик. — Он тоже позаботится. Драко и Седрик переглянулись. В их взглядах не было вражды — только общая цель. Седрик взял Гарри за одну руку. Драко взял за другую. Они прижали его к себе с двух сторон. Гарри чувствовал тепло их тел, биение их сердец — и это было единственное, что удерживало его в реальности. — Готов? — спросил Седрик. — Да, — ответил Драко. — Пошли домой, — прошептал Гарри. Трансгрессия выбросила их в гостиной коттеджа Седрика. Гарри впервые за долгие недели позволил себе упасть — в кресло, в тепло, в безопасность, в руки тех, кто любил его.