С днём рождения, Гарри!

Утро тридцатого июля началось с крика. — Поттер! — голос дяди Вернона пронёсся по дому, как сигнал воздушной тревоги. — Немедленно спускайся! Гарри, который только-только продрал глаза, рывком сел на кровати. Гермиона рядом с ним тоже проснулась — взъерошенная, с отпечатком подушки на щеке, но уже настороженная. — Что случилось? — прошептала она. — Понятия не имею. Но звучит не очень. Они быстро оделись — Гарри в джинсы и футболку, Гермиона в лёгкое платье на пуговицах, — и спустились в гостиную. Там их ждала картина маслом: Вернон стоял посреди комнаты, багровый, как свёкла, и размахивал газетой. Петунья сидела на диване, поджав губы, а Дадли, развалившись в кресле, ухмылялся с видом человека, который только что выиграл в лотерею. — Что такое? — спросил Гарри. — Что такое?! — взревел Вернон. — Я скажу тебе, что такое! Миссис Фигг, сегодня утром поинтересовалась у меня, не завёлся ли в нашем доме призрак! Она, видите ли, слышала ночью странные скрипы! Из твоей комнаты, Поттер! Гарри похолодел. Он помнил, как ночью кровать предательски скрипнула, когда он повернулся на бок. — Скрипы? — невинно переспросила Гермиона. — О чём вы, мистер Дурсль? У Гарри очень старая кровать. Она скрипит, даже когда на неё просто садишься. — Не прикидывайся! — рявкнул Вернон. — Я знаю, чем вы там занимаетесь! Этот дом — приличное место, и я не позволю… — Мы не занимаемся ничем предосудительным, — спокойно сказала Гермиона. — Я понимаю, что в вашем представлении совместное проживание юноши и девушки непременно ведёт к чему-то неприличному, но смею вас заверить: мы просто спим. В одной комнате, на одной кровати, потому что другого места нет. Если вас это смущает, предложите альтернативу. Вернон открыл рот, но Петунья его опередила: — Альтернативы нет, и ты это знаешь, девочка. Но если миссис Фигг ещё раз упомянет шум из нашего дома, я лично вызову полицию. Магия там или не магия — мне всё равно! — Мама, папа, — подал голос Дадли с ленивой ухмылкой, — может, они просто не умеют спать тихо? Ну, знаете, если на кровати двое, она скрипит сильнее. Логично же. — Дадли, помолчи, — бросила Петунья. — А что я такого сказал? Я просто поддерживаю беседу. Мне вообще интересно, — он повернулся к Гарри, — она у тебя первая, да? Девушка в комнате? Ну, я так и думал. У тебя до этого вообще никого не было, кроме той рыжей мымры с письмами. Гарри сжал кулаки, но Гермиона мягко положила ладонь ему на запястье. — Дадли, — сказала она голосом, от которого даже Вернон осёкся, — если ты так интересуешься чужой личной жизнью, возможно, тебе стоит завести свою. Я слышала, в Литтл Уингинге есть несколько весьма милых девушек. Хотя, учитывая твои манеры, они, вероятно, разбегаются при твоём приближении. В гостиной повисла звенящая тишина. Дадли уставился на Гермиону с открытым ртом — он явно не ожидал такого прямого удара. Потом его лицо налилось краской. — Ах ты… — начал он, приподнимаясь с кресла. — Дадли, сядь! — рявкнул Вернон. — Никто не будет оскорблять моего сына в моём доме! Особенно какая-то… — Она не «какая-то», — перебил Гарри, и его голос прозвучал неожиданно жёстко. — Она моя подруга, и вы согласились её принять. Если у вас есть претензии, высказывайте их мне. Но прекратите нападать на неё. Вернон побагровел ещё сильнее, но Петунья вдруг поднялась с дивана. — Достаточно, — отрезала она. — Завтрак через десять минут. После завтрака вы двое убираетесь из дома. Гуляйте где хотите, мне всё равно. Но чтобы до вечера я вас не видела. — С удовольствием, — сказала Гермиона. И она вышла из гостиной с таким достоинством, словно покидала королевский приём. --- Завтрак прошёл в ледяном молчании. Дадли несколько раз пытался что-то сказать, но под взглядом Гермионы осёкся и лишь демонстративно накладывал себе всё, что было на столе. Вернон уткнулся в газету, делая вид, что происходящего не существует. Петунья поджимала губы и бросала на Гарри с Гермионой быстрые, колючие взгляды. Как только тарелки опустели, Гарри и Гермиона, не сговариваясь, поднялись и покинули кухню. — Куда пойдём? — спросил он, когда они вышли на крыльцо. Солнце уже палило вовсю, обещая очередной день адской жары. — В парк, — сказала Гермиона. — Подальше отсюда. Мне нужно проветриться. — Согласен. Они направились к знакомой скамейке у пруда. По пути Гермиона молчала, и Гарри не решался нарушить тишину. Только когда они сели и он увидел, как она смотрит на уток — напряжённо, сдвинув брови, — он тихо спросил: — Ты в порядке? — Да, — она вздохнула. — Просто… я знала, что будет трудно. Но не думала, что настолько. Они ненавидят тебя, Гарри. По-настоящему ненавидят. И мне от этого больно. — Я привык. — Вот именно! Привык! — она повернулась к нему, её глаза блестели. — Ты не должен был привыкать! Ты заслуживаешь, чтобы тебя любили, чтобы о тебе заботились, чтобы на твой день рождения пекли торт, а не запирали в чулане! И когда я вижу, как этот… этот бегемот Дадли сидит и ухмыляется, а ты просто терпишь… — Гермиона, — он взял её за руку, и она замолчала. — Я ценю это. Правда. Но сейчас всё иначе. Сейчас у меня есть ты. И Рон. И у меня есть дом — настоящий дом, не этот. Ты сама сказала: мы уже взрослые. Через год мы уедем отсюда и больше не вернёмся. А пока… я справлюсь. Потому что ты здесь. Она долго смотрела на него, потом медленно кивнула. Её пальцы переплелись с его. — Ты изменился, — сказала она. — В каком смысле? — Стал… спокойнее. Увереннее. Раньше ты бы накричал на Вернона или швырнул чем-нибудь в Дадли. А теперь ты просто говоришь — и они замолкают. Это впечатляет. — Это благодаря тебе, — признался он. — Ты всегда учила меня думать, прежде чем действовать. Иногда доходит. Она улыбнулась, и напряжение наконец отпустило её плечи. — Тогда я рада, что мои лекции не прошли даром. Они просидели в парке до обеда. Разговаривали обо всём и ни о чём: о книгах, о будущем, о том, куда поедут после школы. Гермиона рассказывала о родителях-дантистах, Гарри — о том, как Сириус (в этом мире живой и здоровый) звал его в кругосветное путешествие. Они смеялись, спорили, снова смеялись. И где-то между разговорами Гермиона положила голову ему на плечо, и он замер, но не отстранился. — У тебя плечо удобное, — сказала она. — Я бы уснула. — Спи, — ответил он. — Я посторожу. — Ты всегда сторожишь. — Это моя работа. Она не уснула, но глаза прикрыла. И так они сидели — двое на скамейке в магловском парке, — а мир вокруг продолжал вращаться, но для них время замерло. *** К вечеру жара стала невыносимой. Они вернулись на Тисовую улицу, когда солнце уже клонилось к закату, но дом всё равно напоминал духовку. Вернон и Петунья смотрели телевизор в гостиной, Дадли сидел с ними и грыз чипсы, не обращая на вошедших внимания — или делая вид, что не обращает. — Мы поднимемся к себе, — сказал Гарри. — Ужин в семь, — сухо ответила Петунья, не оборачиваясь. В комнате было душно. Окно, открытое настежь, не спасало. Гермиона упала на кровать, раскинув руки. — Я сейчас расплавлюсь. — Могу принести вентилятор из чулана, — предложил Гарри. — Старый, но работает. — Неси. Он спустился, порылся в чулане под лестницей (где когда-то была его «спальня») и извлёк на свет пыльный вентилятор. Через десять минут тот уже стоял на столе и с жужжанием гонял горячий воздух. — Лучше, но ненамного, — констатировала Гермиона. — Знаешь, что бы я сейчас сделала? Охлаждающие чары. Но твоя тётя, кажется, чувствует магию за милю. — Она не чувствует, она просто подозревает всё на свете, — Гарри сел рядом. — Но лучше не рисковать. Если миссис Фигг услышит магию, Министерство пришлёт предупреждение. — Миссис Фигг — сквиб, она не может… — Она может, — усмехнулся Гарри. — Она сквиб, но очень бдительный. Дамблдор её специально здесь поселил. — Ох. Ну, тогда точно не будем рисковать. Они помолчали. Вентилятор жужжал, отбрасывая на стену дрожащие тени. — Сегодня тридцатое, — сказала Гермиона. — Да. — Завтра твой день рождения. — Да. — И у тебя будут гости? Кроме меня? — Рон обещал заглянуть после обеда, — сказал Гарри. — И Сириус, наверное, пришлёт сову. Но вряд ли кто-то ещё. Дурсли не любят гостей. — Значит, у нас будет целое утро вдвоём. В её голосе прозвучала странная интонация — нежная, многообещающая. Гарри посмотрел на неё. Гермиона сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела на вентилятор, но в её глазах плясали искры. — Ты говорила про подарок, — напомнил он. — Говорила. — И что это за подарок? — Узнаешь в полночь, — она улыбнулась, но улыбка получилась слегка нервной. — Я хочу, чтобы это было… особенное. Правильное. Без спешки. — Ты меня пугаешь, — признался он. — Не бойся. Это хороший подарок. По крайней мере, я на это надеюсь.

***

Ужин прошёл на удивление спокойно. Возможно, Дурсли выдохлись после утренней сцены, а возможно, просто ждали, когда же наконец закончится это вторжение. Дадли пару раз пытался вставить шпильку, но Гермиона отвечала ему с такой ледяной вежливостью, что он быстро отступил. Вернон бурчал о «последствиях» и «порядке в доме», но тоже без особого энтузиазма. После ужина, когда Дурсли устроились перед телевизором, Гарри и Гермиона снова поднялись наверх. Вечер тянулся долго. Они читали, перебрасывались фразами, смеялись над какими-то магловскими журналами, которые Гермиона привезла с собой. Но под лёгкостью разговора зрело напряжение. Оно висело в воздухе, как электричество перед грозой, и оба чувствовали его. — Гарри, — сказала Гермиона, когда за окном окончательно стемнело. — Я хочу показать тебе кое-что. Магловский фокус. Он называется «теневой театр». — Это что, как в детстве? Руками изображать зайчика? — Типа того. Только сложнее. Выключи свет. Он подчинился. Комната погрузилась в темноту, только лунный свет пробивался сквозь занавеску. Гермиона зажгла одну-единственную свечу на столе и поставила её так, чтобы пламя отбрасывало тени на стену. — Смотри, — она сложила пальцы особым образом, и на стене возник силуэт — не просто зайчик, а что-то похожее на птицу в полёте. — Это сова. Я научилась у мамы. Она показывала мне в детстве, чтобы я не боялась темноты. — Красиво, — сказал Гарри, наблюдая за тем, как птица на стене машет крыльями. — А что ещё ты умеешь? — Вот, — она изменила положение пальцев, и птица превратилась в собаку — крупную, лохматую, с длинной мордой. — Это похоже на Живоглота? — Скорее на Клыка. Они рассмеялись. Потом Гермиона сменила фигуру ещё раз, и на стене возникли две переплетённые руки — или что-то очень на это похожее. — А это что? — спросил Гарри, вглядываясь. — Это… — она замешкалась, — это объятие. Два человека. Видишь? — Вижу. Он действительно видел: две тени на стене, застывшие в вечном объятии. И в этот момент Гермиона повернулась к нему, и их лица в свете свечи оказались очень близко. — Гарри, — прошептала она. — Да? — Поцелуй меня. Он замер. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно на первом этаже. Она смотрела на него без страха, только с лёгкой дрожью в ресницах и едва заметным румянцем на щеках. — Ты… уверена? — Я ждала этого слишком долго, чтобы сомневаться, — ответила она. И тогда он наклонился и поцеловал её. Это не было похоже на те поцелуи, что он представлял себе раньше, — неловкие, торопливые, со стуком зубов. Нет, это было плавно, естественно, как будто они делали это сотни раз и только сейчас вспомнили. Её губы были мягкими и тёплыми, они пахли мятой и чем-то сладким — наверное, чаем, который она пила за ужином. Она ответила сразу, без колебаний, положив ладонь ему на щёку, и этот жест был таким знакомым, таким правильным, что у Гарри перехватило дыхание. Они целовались долго — то нежно, то глубже, то отстраняясь на секунду, чтобы взглянуть друг на друга и убедиться, что это не сон. В какой-то момент кровать под ними предательски скрипнула, и они оба замерли, как напуганные олени. — Чёрт, — прошептал Гарри. — Тише, — Гермиона прижала палец к его губам, но глаза её смеялись. — Если Дадли нас услышит, завтра будет концерт. — Мне плевать, — сказал он, и поцеловал её снова. Когда они наконец оторвались друг от друга — раскрасневшиеся, с бьющимся сердцем, с распухшими губами, — часы на стене показывали без четверти двенадцать. — Почти полночь, — сказала Гермиона, взглянув на циферблат. — Ещё пятнадцать минут, и ты получишь свой подарок. — Ты — лучший подарок, который у меня когда-либо был, — сказал он. — Даже если завтра ничего не будет, этот поцелуй уже сделал меня самым счастливым человеком на свете. — Он будет, — пообещала она. — И это будет гораздо больше, чем поцелуй. Она взяла его за руку и повела обратно к кровати. Они сели рядом, всё ещё держась за руки, и стали ждать. Свеча догорала, тени на стене плясали, а где-то внизу мирно храпел Вернон Дурсль, даже не подозревая, что в комнате его племянника вот-вот начнётся самая важная ночь в жизни обоих подростков. — Гарри, — сказала Гермиона, когда стрелки часов приблизились к двенадцати. — М? — Я люблю тебя. Я хотела сказать это давно. Наверное, с четвёртого курса. Или раньше. Я просто боялась. — Я тоже тебя люблю, — ответил он. — И тоже боялся. Но теперь не боюсь. — Вот и хорошо, — она повернулась к нему, и в её глазах отражалось пламя свечи. — Потому что через минуту наступит твой день рождения. И я хочу подарить тебе себя. Не только на словах. Если ты, конечно, готов. — Я готов, — сказал он, и его голос не дрогнул. Часы пробили полночь. — С днём рождения, Гарри, — прошептала Гермиона и поцеловала его снова. За дверью, в коридоре, кто-то завозился — возможно, Дадли вышел в туалет, — но им было всё равно. Эта ночь принадлежала им.