Единственный такой

      Если бы меня попросили описать себя одним словом, я бы выбрал слово «никакой». Меня зовут Денис, мне двенадцать лет, и я — абсолютная посредственность. Если выстроить в ряд всех моих ровесников, ваш взгляд проскользнул бы по мне, даже не задержавшись. Учусь я неплохо, стабильный «хорошист», но только потому, что так надо, а не из-за какой-то тяги к знаниям. Я ни к чему не стремлюсь. Мой рост сейчас — жалкие 147 сантиметров. Я не блещу выдающимся умом и, откровенно говоря, физически тоже слаб. У меня нет стального стержня или железной силы воли. Да и откуда им взяться? Всю свою недолгую жизнь я прожил в настоящих тепличных условиях. Мы далеко не богачи, но родители всегда разбивались в лепёшку, чтобы принести мне всё на блюдечке. Я никогда не сталкивался с настоящим психологическим давлением, не решал серьезных проблем. Меня просто любили, опекали и прятали от любых невзгод.       Зато я всегда искренне гордился своей семьей. На их фоне я кажусь случайным гостем. Взять хотя бы мою маму, Елену. Ей тридцать восемь, она очень миниатюрная — всего 158 сантиметров роста, и, будем честны, звёзд с неба в плане интеллекта она не хватает. Но она невероятно красивая, от неё просто глаз не оторвать, и эта её мягкая красота и доброта всегда сглаживают углы.       А вот мой отец, Михаил... Папа для меня — абсолютный идеал. Во всем. Высокий (182 сантиметра), сильный, уверенный в себе и до одури умный. За что бы он ни брался, у него всё получается безупречно. Ему сорок, и он — та самая стена, за которой мы все прячемся. Гены отца почти в чистом виде забрал мой старший брат, Максим. Ему шестнадцать, он старше меня на четыре года, и он — ходячая аномалия. Недавно он проходил тест в центре когнитивной диагностики и выдал 149 баллов IQ! Да, это на 10 баллов ниже, чем результаты отца в его годы, но это всё равно уровень гения. При этом Макс — эталонная ленивая задница. Он практически не учится дома, всю домашку и подготовку к контрольным делает прямо на переменах или за пять минут до урока, выезжая на своей колоссальной самоуверенности и природной памяти. Внешне он тоже пошел в отца — уже вымахал до 181 сантиметра. Верхняя часть тела у него не особо раскачана, потому что он терпеть не может турники и качалку, зато ноги — как у профессионального атлета. Макс фанатеет от футбола, поэтому его ноги невероятно сильные и выносливые.       Ещё в школе у меня есть только один друг — такой же низкорослый лох, как и я. Он двоечник, но жутко веселый парень, который матерится через каждое слово и обожает над всеми подшучивать. Правда, за этот длинный язык его регулярно пиздят старшеклассники или наши же одноклассники, но он никогда не унывает. Мы с ним — два сапога пара, обитающие на социальном дне нашего класса.       И вот я сижу на кухне, жую дешевый заваренный «Роллтон», смотрю в окно и думаю о нашей старшей сестре. Кристине семнадцать, она старше меня на пять лет. Но, несмотря на разницу в возрасте с Максом, они учатся в одном классе — брат пошел в школу очень рано благодаря своим мозгам, и теперь они одноклассники. Кристина красивая, стройная (164 сантиметра), но характер у неё... она настоящая стерва. По крайней мере, со мной. Она обожает меня задевать, оскорблять и издеваться при каждом удобном случае.       Но вот что странно: с Максом она ведет себя совершенно иначе. Иногда, глядя на то, как она на него смотрит или как реагирует на его слова, в мою голову закрадывается дикая мысль, что она в него... влюблена? Это звучит мерзко и неправильно, но её одержимость им просто бросается в глаза.       Мои размышления прервал резкий, болезненный шлепок. — Ай! — я дернулся, едва не опрокинув на себя кипяток с лапшой, и схватился за горящий затылок.       Надо мной нависла Кристина. Идеально уложенные волосы, презрительный прищур глаз и скрещенные на груди руки. — Ты опять это хрючево жрешь, ублюдок мелкий? — процедила она сквозь зубы. Ее голос был тихим, почти шипящим. Она прекрасно знала, что мама сидит в соседней комнате перед телевизором, и не хотела привлекать внимание. — От тебя вся кухня воняет дешевой химозой, пиздюк, — прошептала она, брезгливо морща нос. — Какая тебе разница, что я ем? — огрызнулся я. Я попытался придать голосу уверенности, но он предательски пискнул. — Не нравится – выйди отсюда! — Это ты мне сейчас указывать будешь, кусок недоразумения? — Кристина наклонилась ближе, опираясь руками о стол. От нее пахло дорогим парфюмом, который резко диссонировал с запахом куриной приправы. — Ты вообще себя в зеркало видел? Сидишь тут, метр с кепкой в прыжке, чавкаешь своим бич-пакетом. Ни мозгов, ни амбиций. Даже Макс в твои годы уже городские олимпиады выигрывал, а ты только переваривать чужие деньги способен. — Зато я... — я судорожно пытался найти ответ, чувствуя, как внутри закипает бессильная злоба. — Зато я не веду себя как конченая истеричка!       Кристина тихо, издевательски ухмыльнулась. Это была холодная, победоносная улыбка хищника, который загнал слабую добычу в угол. — Истеричка? — она приподняла бровь. — Малыш, ты даже слова нормальные подобрать не можешь. Твой словарный запас такой же убогий, как и твои перспективы в жизни. Ты просто мамина корзиночка. Тебя все жалеют только потому, что ты родился таким жалким и никчемным. Давай, заплачь еще, позови мамочку, скажи, что злая сестра не дает тебе спокойно деградировать над миской помоев.       Я открыл рот, чтобы сказать что-то обидное, что-то, что ударило бы ее в ответ, но в горле встал жесткий ком. В голове было совершенно пусто. Я чувствовал, как у меня горят уши от стыда, а на глаза наворачиваются злые, беспомощные слезы. Я до хруста сжал кулаки под столом, но так и не произнес ни звука, просто уставившись в остывающий бульон. Я снова ей проиграл. Всухую.

(От лица Кристины)

      Я смотрела на этого мелкого, сжавшегося в комок неудачника, и чувствовала лишь жгучее раздражение. Денис молча ковырялся вилкой в своих остывших макаронах. Я видела, как ходят желваки на его детском лице, как он судорожно сжимает кулаки под столом. «Я опять проиграл... — тихо, почти одними губами пробормотал он, глядя в тарелку. — По факту же всё говорит...»       Я уже собиралась победно хмыкнуть и уйти, оставив его переваривать собственное ничтожество, как вдруг Денис поднял голову. В его глазах, вечно испуганных и бегающих, вдруг мелькнуло какое-то странное, отчаянное упрямство. — А вообще... — пискляво, но с вызовом бросил он. — Знаешь, ты ведёшь себя так, будто по уши втюрилась в Макса!       Внутри меня словно что-то оборвалось, а затем взорвалось слепящей яростью. Моя рука взлетела сама собой. Звонкая затрещина эхом разнеслась по тесной кухне, заставив Дениса вжаться в табуретку. — Заткни свою пасть, мелкий ублюдок! — прошипела я, нависая над ним. Лицо горело от гнева, а сердце колотилось где-то в горле. — Какая же ты мерзкая, тупая малолетка! Ничего я не втюрилась, это больной бред твоего крошечного пубертатного мозга! Макс — просто офигенный брат! Он настоящий мужик, за которым мы все как за каменной стеной! Не то что ты — жалкий лох и сопляк, который только и может, что скулить и искать оправдания своей никчемности!       Я тяжело дышала, глядя на его покрасневшую от удара шею. Денис что-то промямлил в ответ, но его голос донесся до меня словно сквозь толщу воды. Гнев отступил так же резко, как и накатил, уступив место совсем другим эмоциям. Перед глазами, стирая убогую кухню и испуганное лицо младшего брата, всплыл тот самый день. День, о котором этот сопляк Денис ничего не знал. О котором не знали ни мама, ни папа.       Это случилось полгода назад. Мы с Максом учимся в одном классе, хоть он и младше меня на год. Всегда был гением, перескочил через класс, и вот мы оказались вместе. Я всегда считала себя королевой школы: подвешенный язык, идеальная внешность, умение манипулировать людьми. Я была стервой, и мне это нравилось. Но однажды моя уверенность дала трещину. Я слишком далеко зашла, жестоко высмеяв перед всей школой Вику — негласного лидера нашей параллели, и её парня, здоровенного тупоголового качка Артёма.       На следующей перемене они меня подкараулили. Это было в тупиковом коридоре возле кабинета химии. Вика привела с собой не только свою свиту, но и половину класса. Меня зажали в кольцо. Их было человек двадцать. Сначала были просто насмешки, потом посыпались откровенные оскорбления. Я пыталась отбиваться своими привычными колкостями, но мой голос дрожал. Толпа почувствовала страх. Они придвигались всё ближе. Артём, возвышаясь надо мной как гора мяса, уже начал угрожающе разминать кулаки, обещая мне такие проблемы, от которых я до конца школы не отмоюсь. Кто-то толкнул меня в плечо. Моя спина вжалась в холодную стену. Мне стало по-настоящему страшно. Я поняла, что сейчас меня просто уничтожат, растопчут, и никто не вступится.       И тут толпа вдруг расступилась.       В центр круга неспешным, почти ленивым шагом вышел Макс. Руки в карманах брюк, спина идеально прямая, а на губах — та самая фирменная, издевательски-высокомерная ухмылка. Он был младше почти всех присутствующих, но от него исходила такая аура абсолютного, давящего превосходства, что даже Артём на секунду замялся. — Какая трогательная картина, — голос Макса был спокойным, негромким, но он разнесся по коридору так четко, словно все внезапно оглохли. — Стадо приматов в естественной среде обитания пытается установить иерархию путем коллективной травли. Дарвин бы плакал от счастья, глядя на вас. — Чего вякнул, малолетка? — Артём шагнул к нему, поигрывая желваками. — Иди куда шел, пока вместе с сеструхой не огрёб. Макс даже не шелохнулся. Он медленно смерил Артёма взглядом с ног до головы, словно изучая забавное насекомое. — Артём, — голос брата источал ледяной яд. — Твой словарный запас настолько ограничен, что мне физически больно с тобой коммуницировать. Я понимаю, что эволюция обошла твой лобный отдел мозга стороной, и единственное, на что способна твоя нервная система — это генерировать агрессию в ответ на непонятные слова. Но постарайся напрячь свой единственный ганглий и осознать: если ты или эта генетическая ошибка с нарощенными ресницами, — он кивнул в сторону бледнеющей Вики, — еще раз подойдете к моей сестре ближе, чем на три метра, я сделаю так, что твоя и без того жалкая жизнь превратится в социальный ад.       Толпа ахнула. Вика завизжала от возмущения, а лицо Артёма налилось дурной кровью. Он не стал ничего говорить. Он просто сжал свой пудовый кулак и с размаху впечатал его Максу в скулу. Удар был страшным. Макс отлетел назад, ударившись спиной о подоконник. Я вскрикнула, бросившись к нему. Все знали, что Макс не боец. У него сильные ноги из-за футбола, но верхняя часть тела обычная, подростковая. Артём уже избивал его пару лет назад, и Макс не мог ему противостоять физически.       Но Макс лишь отстранил меня рукой. Он медленно выпрямился. Изо рта по подбородку потекла тонкая струйка крови. И тут он рассмеялся. Это был холодный, жуткий смех человека, который абсолютно не чувствует страха. — Поразительно, — Макс сплюнул кровь на пол прямо под ноги Артёму и поднял на него глаза, полные леденящего презрения. — Я только что выдвинул тезис о твоей примитивной животной сущности, а ты с энтузиазмом макаки бросился его доказывать на практике. Удивительная демонстрация того, как полное отсутствие интеллекта компенсируется мышечными спазмами.       Он шагнул вплотную к Артёму, который тяжело дышал, явно сбитый с толку тем, что его жертва не корчится от страха. — Можешь ударить меня еще раз, неандерталец, — тихо, но так, чтобы слышали все, произнес Макс. — Но завтра вся школа будет читать переписки твоей Вики с тремя другими парнями из параллели. А твоим родителям на почту уйдут сканы твоих подделанных справок и оценок, из-за которых тебя с позором выкинут из секции. Я уничтожу твою репутацию так виртуозно, что с тобой даже уборщицы здороваться перестанут. Выбирай.       Артём стоял как вкопанный. Его кулаки то сжимались, то разжимались, но в глазах плескался первобытный ужас перед этим 16-летним парнем, который с разбитым лицом доминировал над всей толпой одним только интеллектом. Никто не проронил ни звука. Макс обвел презрительным взглядом притихших одноклассников, взял меня за руку и, не оборачиваясь, увел по коридору. С того дня никто в школе не смел даже косо посмотреть в мою сторону. С того дня Макс стал для меня богом. — Эй... Кристина? Ты чего застыла, как камень?       Писклявый голос Дениса вырвал меня из воспоминаний. Я моргнула, фокусируя взгляд. Мелкий сидел напротив, с опаской заглядывая мне в лицо. Он явно ждал очередного подзатыльника за свои слова, но я даже не успела открыть рот, чтобы ответить.       Дверь на кухню резко распахнулась. На пороге стоял Макс. Высокий, подтянутый, в спортивных шортах и футболке — он явно только что пришел с тренировки по футболу. Он прошел мимо нас, даже не удостоив взглядом, словно мы были предметами мебели, и распахнул холодильник.       Его рука безошибочно потянулась на вторую полку и достала стеклянный контейнер с его особенным белковым салатом с киноа и рукколой, который он готовил себе по строгим граммовкам. Макс поставил контейнер на столешницу и замер.       Его взгляд — тот самый пронзительный, анализирующий взгляд, от которого на когнитивном тесте система выдала 149 баллов — впился в прозрачное стекло. Я видела, как его глаза буквально сканируют содержимое. Для обычного человека салат был целым. Но для маниакально внимательного Макса сдвинутый на пару миллиметров лист рукколы и отсутствие ровно половины помидорки черри были сродни воющей сирене воздушной тревоги. Его расслабленная поза исчезла в одно мгновение. Спина напряглась. Он медленно повернул голову к нам. — Так... — его голос был тихим, обманчиво спокойным, но в нем уже звенел тот самый металл, от которого у меня мурашки побежали по спине. Он оперся руками о стол и, чеканя каждое слово, резко повысил голос: — Кто. Жрал. Мой. Салат?!

(От лица ГГ)

      «Чего он так на меня смотрит? Думает, что это я ел его дерьмо?» — Да не ел я твой салат! — мой голос сорвался на предательский, жалкий фальцет, когда я инстинктивно вжался в хлипкую спинку кухонной табуретки. От одного только стального тона Макса по позвоночнику пробежал ледяной холодок. — Нафиг он мне вообще сдался, твой вонючий силос? Он же травой какой-то воняет на всю кухню, я к этой дряни даже не притрагивался!       Макс медленно, словно объектив камеры, перевел свой сканирующий взгляд с меня на пластиковый контейнер, а потом снова на меня. В его светло-серых глазах не было ни грамма злости или ярости. Там был только холодный, препарирующий расчет ученого, разглядывающего под микроскопом слишком шумную инфузорию. — Денис, — его голос звучал ровно, почти монотонно, но от этой академической отстраненности хотелось провалиться сквозь линолеум на этаж ниже. — Твои вкусовые рецепторы давно и безнадежно атрофировались под агрессивным воздействием глутамата натрия и дешевых трансжиров, из которых на девяносто процентов состоит твой рацион. Ожидать от тебя гастрономической эмпатии к киноа, заправленному бальзамиком, было бы так же нелепо, как ждать от макаки осознания основ квантовой механики. Однако твоя примитивная, рефлекторная реакция откровенно оскорбляет мой интеллект. — Да пошел ты... сам ты макака! — я попытался вскочить, попытался сделать вид, что я тоже человек и имею право голоса в собственном доме, но Макс даже не моргнул. — Сядь, — одно короткое слово, брошенное с пугающей властностью, пригвоздило меня обратно к сиденью. — Твоя неспособность к построению простейших логических цепочек поражает. Если бы ты действительно попытался украсть мою еду, твой слаборазвитый мелкий моторный аппарат неизбежно привел бы к нарушению структурной целостности блюда. Ты бы рассыпал зерна по всей полке, капнул бы соусом на стол и оставил бы сальные отпечатки пальцев на стекле. Ты не способен на филигранную кражу, Денис. Твой потолок — это утащить сосиску из кастрюли с последующим грохотом падающей на пол крышки.       Я открыл рот, чтобы сказать что-то едкое. Закрыл. Мое лицо горело так, будто меня окунули головой в кипяток. Вся моя жалкая злость, всё желание доказать, что я не пустое место, вдребезги разбились о бронебойную, унизительную аргументацию брата. Я снова съежился, ссутулился, став, казалось, еще меньше своих ничтожных ста сорока семи сантиметров. Уставившись в пол, я принялся остервенело ковырять заусенец на большом пальце. — Заумный придурок... — невнятно, едва слышно забормотал я себе под нос, зная, что он не обратит на это внимания. — Подумаешь, траву его сожрали... Эйнштейн хренов, подавись ты своим салатом...       Макс действительно больше не смотрел на меня. Его вычислительный аппарат уже обработал данные и вычеркнул меня из списка подозреваемых. Он медленно, словно хищник, поворачивающий голову на хруст сломанной ветки, перевел взгляд на Кристину.       Кристина всё это время стояла, прислонившись спиной к кухонной столешнице, и старательно делала вид, что с увлечением изучает свой свежий маникюр. Но я со своего места видел, как напряглись струной её плечи, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в край стола. — Кто съел мой салат? — еще раз, чеканя каждый слог, повторил Макс. И тут же, не дожидаясь ответа, вынес вердикт: — Значит, это была ты.       Это был даже не вопрос. Железобетонное, не терпящее возражений утверждение. — Кристина, — его тон стал еще холоднее, если такое вообще было возможно. — Я уже неоднократно артикулировал свою позицию относительно личных границ. Если твоя диета требует разнообразия макронутриентов, я могу составить тебе индивидуальную карту БЖУ. Но не смей трогать мою еду. Готовь себе сама.

(От лица Кристины)

      «Как?! Твою мать, как он это понял?!» — эта паническая мысль билась в моей голове, как сумасшедшая птица о прутья клетки, пока я изо всех сил старалась сохранить на лице маску ледяного, стервозного безразличия.       Я смотрела на него из-под полуопущенных ресниц, и внутри меня всё сжималось от дикого, ядовитого коктейля из животного страха и слепого восхищения. Я ведь взяла буквально ничего! Одну микроскопическую, разрезанную пополам помидорку черри, и на самом кончике вилки зацепила немного киноа с самого края, не разрушая общую горку! Я даже вилку потом тщательно вымыла с моющим средством и вытерла бумажным полотенцем, чтобы не осталось ни следа! Зачем я вообще это сделала? Я бы под пытками никому в этом не призналась. Даже самой себе в темноте своей комнаты мне было страшно это озвучивать. Я ела его салат не потому, что была голодна. У нас полный холодильник нормальной еды, мама вчера наготовила на неделю вперед. Я ела его, потому что это была его еда. Когда никого не было на кухне, я тайком открыла контейнер, закрыла глаза и на секунду представила, что мы сидим рядом, вдвоем, в какой-нибудь пустой, минималистичной квартире. Что мы едим с одной тарелки. Что это — наше общее. Это было какое-то извращенное, больное, пожирающее меня изнутри желание прикоснуться к нему хоть так, через чертову помидорку, разделив с ним невидимый поцелуй, прикоснувшись губами к тому, что он готовил своими руками.       И теперь он смотрел на меня своим пронзительным взглядом, от которого, казалось, плавится кожа и лопаются сосуды. Он видел меня насквозь. — Что за бред ты несешь, Макс? — мой голос предательски дрогнул, и я мысленно покрыла себя трехэтажным матом за эту секундную слабость.       Я резко выпрямилась, оттолкнувшись от столешницы, и ткнула пальцем с идеальным френчем в сжавшегося на табуретке Дениса. — Это всё твой недоразвитый братец! Он вечно всё жрет, как не в себя, как пылесос! Я к твоей зелени даже не притрагивалась!       Но Макс молчал. Он просто смотрел на меня. Взгляд его глаз был тяжелым, давящим, как бетонная плита. Он не спорил, не пытался приводить аргументы, не обвинял. Он просто знал. И это абсолютное знание гения давило на психику так сильно, что моя выстроенная годами стервозная оборона пошла трещинами. Я не могла выдержать этот взгляд. — Подумаешь, великая ценность! — я нервно, картинно дернула плечом, чувствуя, как к щекам приливает горячая краска. — Жри сам свою вонючую траву, зануда! Можно подумать, от одного листика ты умрешь от истощения!       Я круто развернулась, хлестнув волосами по воздуху, и, гордо задрав подбородок, вылетела с кухни. Я старалась шагать как можно тверже, впечатывая шаг, всем своим видом демонстрируя смертельную, царственную обиду, хотя внутри меня всю колотило крупной дрожью.

(От лица ГГ)

      Я проводил сестру ошарашенным взглядом, не переставая ковырять палец. Она даже не смогла нормально на него наорать. Наша школьная королева, перед которой все ходят по струнке, просто слилась, не продержавшись и минуты. Макс тяжело, шумно выдохнул. Он потер переносицу длинными пальцами, и его идеальное, холодное лицо вдруг исказила гримаса неподдельного раздражения на самого себя. Вся его пугающая аура, давившая на нас секунду назад, вдруг куда-то испарилась, оставив просто уставшего шестнадцатилетнего парня после тяжелой тренировки. — Нейротоксичность на фоне дефицита глюкозы, — тихо, почти с отвращением пробормотал он сам себе, качая головой. — Нерациональный выброс кортизола и норадреналина из-за двадцати граммов углеводов. Идиот.       Он захлопнул дверцу холодильника, оставив свой драгоценный контейнер на столе, и быстрым, широким шагом вышел с кухни, бросившись вдогонку за Кристиной. Я остался один на один со своим разбухшим, остывшим «Роллтоном». В голове медленно, со скрипом проворачивались шестеренки. Сестра-стерва, которая готова разорвать любого, кто на нее косо посмотрит, только что убежала, поджав хвост, потому что Макс на нее просто посмотрел. И эта ее реакция... она же реально спалилась. Она ела его салат. Зачем? У нас есть нормальная еда. «Она точно в него втюрилась, — я аж поежился, и по рукам побежали мурашки от этой мысли. — Реально, как больная на голову психопатка из тех тупых сериалов, что смотрит мама. Но Макс... Он же гений. У него IQ сто сорок девять. Он может вычислить сложнейшую формулу в уме, он по сдвинутому на миллиметр листку определяет, кто трогал его тарелку. Неужели этот хваленый сверхмозг не замечает, как родная сестра на него слюни пускает и смотрит так, словно хочет съесть?»       Это казалось абсурдным. В голове не укладывалось, как можно быть таким умным в одних вещах и абсолютно, непрошибаемо слепым в других. Видимо, даже у гениев есть свои мертвые зоны.

(От лица Кристины)

      Вечерний июльский воздух обдал пылающее лицо приятной, отрезвляющей прохладой, когда я выскочила из подъезда и быстрым, чеканящим шагом направилась через двор, подальше от дома. Мои легкие кроссовки нервно шуршали по асфальту. Я была зла на себя до слез. Зла на то, что так глупо, так по-детски попалась. Зла на то, что он может довести меня до паники и заставить оправдываться одним своим взглядом.       Сзади хлопнула тяжелая металлическая дверь подъезда. Послышались быстрые, пружинистые шаги. Макс двигался совершенно бесшумно, если того хотел, но сейчас он явно не таился. Он стремительно сокращал дистанцию. — Кристина! Стой.       Я стиснула зубы до скрипа и только ускорила шаг, почти переходя на бег, направляясь к калитке, ведущей со двора. Еще чего, сейчас он догонит и начнет читать мне нудную, высокоинтеллектуальную лекцию о неприкосновенности частной собственности и уважении личного пространства. — Крис, подожди, кому говорю!       Шаги за спиной перешли на бег. Внезапно большая, по-мужски теплая ладонь крепко сомкнулась на моем тонком запястье. Его пальцы были жесткими и сильными.       От этого прикосновения меня словно прошило тысячей вольт. Сердце сделало бешеный, болезненный кульбит, ударилось о ребра и забилось где-то в горле, перекрывая кислород. Мои щеки моментально вспыхнули обжигающим, пунцовым пламенем. Я замерла, как вкопанная, чувствуя, как жаркая краска заливает не только лицо, но и шею, и уши. Одно его прикосновение, один легкий перехват руки — и вся моя стервозная, колючая броня осыпалась пеплом, оставив меня абсолютно беззащитной.       Я медленно повернулась, сжав свободную руку в кулак. Я изо всех сил старалась нахмурить брови и сохранить на лице маску оскорбленного, неприступного достоинства, мысленно молясь всем богам, чтобы в наступающих вечерних сумерках он не заметил моего румянца.       Макс стоял совсем близко. Непозволительно близко. Он все еще держал меня за руку, не спеша отпускать, и тепло его ладони обжигало мою кожу. В его глазах больше не было того холодного, аналитического превосходства, от которого хотелось сжаться в комок. Сейчас он выглядел... раскаявшимся. — Прости меня, — тихо, глубоко и очень серьезно сказал Макс, глядя мне прямо в глаза. Его низкий баритон заставил целый табун мурашек пробежаться по моей спине, вызвав легкую дрожь в коленях. — Я повел себя как заносчивый ублюдок. Моя реакция была абсолютно неадекватной ситуации. Это просто кусок овощей. Я устал после тренировки, уровень сахара упал до критической отметки, и я сорвался на тебя из-за абсолютной, непростительной ерунды. Мне правда жаль, Крис.       Он смотрел на мое лицо, ожидая ответа. Я приоткрыла рот, чтобы привычно съязвить, сказать что-нибудь колкое и ядовитое, чтобы скрыть свою дрожь от его близости. Чтобы оттолкнуть его, пока не выдала себя с головой.       Но внезапно слова застряли у меня в пересохшем горле.       Макс не отрывал взгляда от моего лица. Но что-то в его серых, глубоких глазах начало стремительно, пугающе меняться. Фокус его зрения словно сместился. Он смотрел на меня, но в то же время смотрел сквозь меня, куда-то в пустоту времени. Теплая, почти нежная мягкость искреннего извинения на его лице вдруг дрогнула и исчезла, словно ее стерли ластиком. Черты лица резко заострились, скулы обтянулись кожей. Зрачки слегка расширились, словно перед ним в темноте вспыхнула яркая, слепящая фотовспышка.

(От лица Максима)

      В этот момент, глядя на её раскрасневшееся лицо, на её упрямый, исподлобья брошенный, но дрожащий взгляд, в моём мозгу со звонким щелчком переключился какой-то тумблер. Ассоциативная память внезапно подбросила мне давно забытую, заблокированную картинку из глубокого прошлого.       Мои пальцы на её запястье вздрогнули и медленно разжались.       Я вспомнил. Вспомнил тот самый день из детства, когда она, такая же раскрасневшаяся, с таким же упрямым, отчаянным взглядом, закрыла меня собой от надвигающейся угрозы. Мои губы плотно сжались, превратившись в тонкую, жесткую линию, а во взгляде появилось что-то темное, глубокое и абсолютно нечитаемое. Я замер, словно пораженный громом, оглушенный этим внезапным, лавиной нахлынувшим воспоминанием, и тишина в летнем дворе вдруг стала густой и оглушительной.       Человеческая память — удивительный и до конца не изученный механизм. Порой достаточно малейшего триггера — запаха, звука, изменения мимики собеседника или определенного оттенка румянца на щеках, — чтобы нейронные связи мгновенно реконструировали событие, надежно заблокированное в архивах подсознания. Глядя на покрасневшее лицо Кристины, на ее упрямый, но испуганный взгляд, мой мозг, изнуренный сегодняшней тяжелой тактической тренировкой на футбольном поле, внезапно выдал системный сбой. Спарринги в словесных перепалках — это одно, но сейчас я словно физически провалился на три года назад. Мне было тринадцать. Ей четырнадцать.       В том возрасте я уже был достаточно умен, чтобы понимать устройство мира, но недостаточно мудр, чтобы держать язык за зубами. Мое высокомерие всегда бежало впереди меня. Я искренне считал своих сверстников, да и ребят постарше, интеллектуальным балластом. И я никогда не упускал возможности указать им на их место в пищевой цепи. Проблема заключалась лишь в том, что законы базовой физики в реальном мире работают безотказно. Мой блестящий интеллект не мог отменить того факта, что масса, умноженная на ускорение, рождает силу, способную легко сломать нос тому, кто весит на пятнадцать килограммов меньше агрессора.       Это произошло в старом парке за школой. Заброшенная аллея, где обычно собирались маргинальные элементы нашей параллели. Меня «пригласили» на разговор после того, как я публично, с особым цинизмом, разложил на атомы интеллектуальные способности одного девятиклассника на глазах у его свиты.       Я лежал на пыльной, вытоптанной земле. Во рту стоял отчетливый железистый привкус крови — кто-то из них удачно пробил мне в скулу, рассек губу и заставил познакомиться с инерцией покоя. Ребра гудели от пинков. Моя белая школьная рубашка была безнадежно испорчена грязью и красными каплями. Их было пятеро. Они обступили меня плотным кольцом, тяжело дыша, словно стая гиен, загнавшая слишком наглую, но слабую добычу.       Но даже тогда, сплевывая кровь на пыльный асфальт, я не чувствовал страха. Только холодное, кристально чистое презрение. — И это всё? — хрипло, но с неизменной ухмылкой произнес я, опираясь на локти и глядя на их потные лица. — Я ожидал большего. Ваш коэффициент полезного действия стремится к нулю. Пятеро приматов не могут заставить замолчать одного восьмиклассника. Это даже не смешно, это просто статистическая погрешность эволюции. — Заткнись, гнида заумная! — взревел один из них, занося ногу для очередного удара в живот.       Я рефлекторно сгруппировался, просчитывая вектор удара, но удара так и не последовало. — Эй, вы, недоноски! А ну отошли от него!       Этот голос разрезал густой парковый воздух, как удар хлыста. Звонкий, властный, пропитанный таким концентрированным стервозным ядом, что даже я на секунду замер.       Я с трудом повернул голову. По аллее, прямо к нам, быстро шла Кристина. В своей идеальной школьной юбке, с распущенными волосами, она выглядела здесь абсолютно чужеродно. Как она меня нашла? Заметила, что я свернул не к дому? Почувствовала неладное? Мой аналитический аппарат не мог найти логического объяснения ее появлению, но факт оставался фактом: она шла прямо в центр толпы агрессивных подростков. — Ты вообще кто такая, овца? — опешил один из нападавших, делая шаг в ее сторону. — Шла бы ты отсюда, пока... — Рот закрой, пока я тебе его не порвала! — рявкнула Кристина с такой первобытной яростью, что парень инстинктивно отшатнулся. Она ворвалась в их круг, бесцеремонно распихивая плечами парней, которые были вдвое шире нее, и встала прямо передо мной, загородив меня своей спиной. — Кристина, уйди, — прошипел я, пытаясь подняться. — Это не твоя переменная в уравнении. Тебя здесь не должно быть. — Заткнись, Макс! — бросила она через плечо, даже не обернувшись, а затем снова вперила свой испепеляющий взгляд в главаря этой стаи. — Вы совсем конченые? Толпой на одного? Если кто-то из вас, ублюдков, еще раз до него дотронется, я лично пойду к директору, а потом в полицию. И поверьте, я сделаю так, что вас не просто вышвырнут из школы, вас на учет поставят, как малолетних рецидивистов! Мой отец вас по стенке размажет!       Она блефовала. Наш отец никогда бы не опустился до разборок с подростками, он бы заставил меня решать свои проблемы самому. Но Кристина отыгрывала свою роль блестяще. Она стояла ровно, задрав подбородок, как настоящая королева, и в ее позе не было ни капли страха. Хотя я, находясь позади нее, отчетливо видел, как мелко дрожат ее тонкие икры.       В этот момент вперед вышел их негласный лидер — высокий, сутулый старшеклассник по прозвищу Граф. Он всегда носил старомодный пиджак не по размеру и мнил себя неким эстетом криминального мира, джентльменом среди гопников.       Он поднял руку, останавливая своих взбешенных дружков. — Спокойно, джентльмены, — протянул он с нарочитой, театральной вежливостью, поправляя воротник. Он смерил Кристину тяжелым взглядом, затем посмотрел на меня. — Значит так, умник. Сегодня тебе повезло. У нас есть кодекс. Мы не избиваем человека на глазах у его семьи и дам. Это, знаешь ли, моветон. Он наклонился чуть ближе, и его голос потерял свою наигранную вежливость, превратившись в холодную угрозу: — Но это было первое и последнее китайское предупреждение. Еще раз откроешь свой поганый рот в мою сторону — никакая сестренка тебя не спасет. Уходим, пацаны.       Они развернулись и неспешно, сохраняя остатки достоинства, растворились в вечерних сумерках парка. Как только их шаги стихли, вся идеальная осанка Кристины мгновенно рухнула. Она шумно выдохнула, словно у нее из легких выкачали весь кислород, и резко повернулась ко мне. — Ты больной на голову идиот, Макс! — выпалила она, ее голос дрожал. Она грубо схватила меня за локоть и рывком помогла подняться на ноги. — Какого черта ты вечно лезешь на рожон?! Тебя могли убить! — Статистически невероятно, — спокойно ответил я, отряхивая брюки здоровой рукой. — Они не обладают достаточной мотивацией и смелостью для совершения тяжкого преступления. Максимум — сотрясение мозга легкой степени и ушибы мягких тканей. — Боже, заткнись! Просто заткнись! — она вытащила из кармана влажную салфетку и, грубо схватив меня за подбородок, начала оттирать кровь с моего лица. Движения ее были резкими, злыми, но я чувствовал, как сильно дрожат ее пальцы.       Мы шли домой в абсолютной тишине минут десять. Я анализировал произошедшее, она пыталась успокоить сбившееся дыхание. — Почему ты пришла? — наконец спросил я, нарушив молчание. — Ты рисковала собственным физическим благополучием ради меня. Это нерационально, учитывая нашу обычную модель общения.       Кристина фыркнула, не глядя на меня. — Потому что если бы ты пришел домой в виде отбивной, мама бы вынесла мне мозг за то, что я за тобой не уследила. Мне просто не нужны проблемы из-за твоей тупости.       Это была ложь. Очевидная, примитивная ложь, призванная защитить ее собственное эго. Ее зрачки были расширены от стресса, а пульс, судя по венам на шее, все еще зашкаливал. Она пришла, потому что испугалась за меня. В тот вечер я впервые понял, что за этой стервозной, эгоистичной броней скрывается человек, который готов встать между мной и толпой отморозков.       Именно поэтому, спустя годы, когда ее прижали к стене в школе, я не задумываясь сделал то же самое для нее. Мы квиты. Внезапно резкая, обжигающая боль в плече вырвала меня из воспоминаний. — Ай! — я рефлекторно отдернул руку и заморгал, возвращаясь в реальность.       Передо мной стояла Кристина в летних сумерках нашего двора. Ее щеки все еще пылали румянцем, но в глазах теперь читалось крайнее раздражение. Она только что больно, с оттяжкой ущипнула меня за плечо. — Земля вызывает Макса! — прошипела она, нервно скрестив руки на груди. — Ты чего завис, как Windows на старом компе? Чего уставился на меня, маньяк недоделанный?       Ее голос дрожал от напряжения. Она явно чувствовала себя загнанной в угол из-за того, что я поймал ее за руку, и теперь пыталась защищаться привычным нападением.       Я мгновенно оценил обстановку. Я не мог сказать ей правду. Не мог признаться, что смотрел на нее и вспоминал тот день, когда она спасла меня в парке. Это бы разрушило ту хрупкую, невидимую границу, которую мы оба так тщательно выстраивали между нами. Это потребовало бы откровенности, к которой ни она, ни я сейчас не были готовы. Нужно было срочно сгенерировать правдоподобное объяснение моей заминки. — Я... — я прочистил горло, быстро натягивая на лицо привычную маску легкого, интеллектуального превосходства, хотя сердце всё еще билось чуть быстрее обычного. — Я просто анализировал свое поведение. Знаешь, после футбола уровень глюкозы падает, нейронные связи барахлят. Я вдруг осознал, насколько абсурдно, нелепо и иррационально было устраивать этот допрос с пристрастием из-за порции овощей и киноа. Это был неконтролируемый всплеск кортизола, и я... в общем, я почувствовал себя слишком виноватым, когда посмотрел на твое лицо. Вот и завис. Процессор перегрелся от осознания собственной глупости.       Кристина недоверчиво прищурилась, изучая мое лицо в сгущающихся сумерках. Мое объяснение про перегретый процессор и упавшую глюкозу, казалось, немного сбило градус ее напряжения, но она всё еще смотрела на меня с подозрением, скрестив руки на груди.       Вдруг она слегка склонила голову набок, и на ее лице проступило искреннее непонимание. — Слушай, Макс... — она нахмурилась, подбирая слова. — А почему ты вечно так заумно разговариваешь? Нет, правда. Как будто энциклопедию проглотил и теперь ею плюешься. Ты даже извиняешься так, словно диссертацию защищаешь.       Я непонимающе моргнул. Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что я на секунду потерял нить разговора. — В каком смысле «заумно»? — я пожал плечами, действительно не видя в своей речи никаких аномалий. — Я просто использую лексикон, адекватный моему уровню когнитивного развития и описывающий процессы максимально точно. Это моя базовая, повседневная модель коммуникации. Я так разговариваю всегда. Как обычно.       Кристина закатила глаза, но без былой злости. Скорее, с какой-то усталой ироничностью. — Ну да, ну да. «Когнитивного развития», «базовая модель»... — она фыркнула и махнула рукой. — А, точно. Что это я спрашиваю. Папа же тебя с самого детства гонял во всем подряд, как сидорову козу. Выращивал из тебя сверхчеловека. Хорошо еще, что лет пять назад, когда тебе одиннадцать было, его вдруг резко переклинило. Оставил тебя в покое и заперся в своем гараже. Теперь сутками там пропадает, пилит какой-то свой непонятный аппарат... Мы с мамой уже шутим, что он там машину времени собирает или терминатора.       Она усмехнулась своей шутке, собираясь развернуться и пойти обратно к подъезду, но я ее уже не слышал.       Одно неосторожное, вскользь брошенное упоминание. Одно слово «гонял».       Мои челюсти сжались с такой первобытной силой, что в ушах зазвенело, а зубы угрожающе скрипнули. Я судорожно втянул носом прохладный вечерний воздух, чувствуя, как внутри, под ребрами, сворачивается тугой, раскаленный ком черной, токсичной ненависти. Кристина не знала. Никто из них до конца не знал, что именно происходило за закрытыми дверями моей комнаты. Для них это было просто «папа строго воспитывал Макса». Для меня это был кромешный ад, длившийся девять лет.       Моя память, проклятая фотографическая память, услужливо развернула передо мной хронологию моего личного концлагеря. Всё началось, когда мне исполнилось два года. В то время как другие дети играли в песочнице, размазывали кашу по столу и учились произносить слово «мама», я сидел за столом перед стопками карточек Глена Домана, решая простейшие логические задачи. Мой отец, Михаил, идеальный во всем, решил, что его средний сын станет вершиной эволюции.       Я ненавидел учиться. Господи, как же я это ненавидел! Каждую книгу, каждую формулу, каждую энциклопедию, которую отец впихивал в мою детскую голову. Мой интеллект, которым сейчас так восхищаются учителя и боятся одноклассники, не был даром природы. Он был выкован под давлением, превышающим все допустимые нормы. Папа не признавал слова «устал». Он не признавал слова «не хочу». Его система тренировок была тотальной и беспощадной. Когда мне было пять, я уже решал уравнения с одним неизвестным. Когда мне было семь, я изучал принципы органической химии. Если я отвлекался, если мой детский мозг отказывался усваивать массивы данных, отец применял физическое воздействие.       Любая нерасторопность, секундная заминка при ответе на сложный вопрос, любая попытка посмотреть в окно карались немедленно. Это не было слепым избиением. Это были холодные, расчетливые удары. Тяжелая, широкая ладонь отца обрушивалась на меня, заставляя носом клевать в раскрытую тетрадь. — Скорость реакции нейронов зависит от стимуляции, Максим, — ледяным тоном говорил он, возвышаясь надо мной. — Твоя система дала сбой из-за лени. Мы это исправим. Заново.       Но интеллектуальные пытки были лишь половиной программы. Отец свято верил, что мозг не может функционировать на пиковых частотах без идеальной системы кровообращения. Поскольку детям нельзя было заниматься тяжелой атлетикой из-за риска остановки роста костей и деформации позвоночника, отец сделал ставку на выносливость.       Я помню эти ранние утренние часы. Пять утра. Ноябрь. Ледяной дождь со снегом бьет в лицо. Я бегу по стадиону свой пятый километр, задыхаясь, чувствуя вкус крови в горле от микроразрывов капилляров в легких. Мои семилетние ноги налиты свинцом, сердце готово пробить грудную клетку. А отец бежит рядом, даже не сбив дыхания, и методично отсчитывает пульс, заставляя ускоряться на поворотах. Кроссфит, плавание до посинения губ в холодном бассейне, бесконечные прыжки и статические нагрузки. Я ненавидел спорт так же сильно, как и учебу.       Единственное, что приносило мне хоть какое-то облегчение — это футбол. Я выбрал его только потому, что там была свобода перемещения, и потому, что колоссальная выносливость и сила ног, выработанные отцовскими тренировками, делали меня на поле недосягаемым. Футбол стал моей единственной легальной отдушиной, где я мог контролировать свое тело сам, а не по таймеру отца.       Мама... Она пыталась вмешаться. Я часто помню ее заплаканное, невероятно красивое, но такое беспомощное лицо. Она врывалась в мою комнату, когда я, шатаясь от усталости, пытался выучить наизусть таблицу Менделеева, и закрывала меня собой. — Миша, остановись! — кричала она, глотая слезы. — Ему всего восемь! Ты же убьешь его! Он ребенок, он должен играть, смотреть мультики! Ты сломаешь ему психику!       Отец смотрел на нее так же, как я сегодня смотрел на Дениса. С холодным, снисходительным презрением. — Уйди, Лена. Твоя эмоциональность деструктивна. Я не ломаю его, я кую из него оружие. Когда он вырастет, он скажет мне спасибо за то, что не стал таким же генетическим мусором, как большинство людей.       И она уходила. Потому что никто не мог противостоять отцу.       Я жил в этом режиме перманентного выживания, подавляя в себе ненависть к цифрам, текстам и беговым дорожкам, пока мне не исполнилось одиннадцать. А потом произошло нечто необъяснимое.       В один день отец просто... остановился. Он не объяснил причин. Он не сказал, что я достиг идеала или, наоборот, разочаровал его. Он просто закрыл мою тетрадь по высшей математике, встал из-за стола и сказал: «Дальше сам».       После этого он полностью, маниакально переключился на свой гараж. Он скупил кучу оборудования, микросхем, деталей, которые заказывал из-за границы. Он начал проводить там дни и ночи напролет. Даже моего развитого интеллекта не хватало, чтобы по чертежам, которые я иногда мельком видел, понять, что именно он там конструирует. Это был какой-то безумно сложный механизм, генератор или реактор — я не знал. Но с того дня я был предоставлен самому себе. Мои знания и навыки остались со мной, моя феноменальная память никуда не делась, но я поклялся себе, что больше никогда не притронусь к учебникам дома. Я стал учиться только на переменах, используя багаж, вбитый в меня отцовскими кулаками, просто чтобы не привлекать лишнего внимания и поддерживать статус-кво. — Макс? — голос Кристины снова вырвал меня из пучины темных мыслей. Она смотрела на мои судорожно сжатые кулаки. — Эй, ты чего зубами скрипишь? Опять процессор завис?       Я медленно разжал кулаки, чувствуя, как ногти оставили глубокие полумесяцы на ладонях. Сделал глубокий вдох, подавляя гнев, и натянул на лицо свою фирменную, лениво-высокомерную улыбку. — Никак нет. Просто просчитываю аэродинамику полета твоей мысли. Ладно, пошли домой. У меня там еще салат остался, если, конечно, кое-кто не решил доесть его окончательно.