THICK, SWEET, TASTY

Они вошли в квартиру, и дверь захлопнулась, отрезая от внешнего мира гулкую тишину подъезда. Воздух в прихожей был неподвижным и теплым, пахло деревом и пылью. В наступившей тишине повисло все, что они не сказали друг другу за день. Артем, не включая света, потянулся было к вешалке, но его движение прервала костлявая хватка на плече. Илья двинулся к нему, и в его движениях была целеустремленность хищника, знающего вкус добычи. Он развернул Артема к себе и прижал к стене прихожей. В полумраке его глаза казались огромными черными дырами, а острые черты лица — безжалостными. — Ты чего такой напряженный? — выдохнул Артем, и в его низком голосе слышалась не злость, а усталая обреченность. Илья не ответил. Он впился в него взглядом своих темных глаз, выискивая под маской усталости хоть искру настоящего чувства. Пальцы Ильи впились в мясистые плечи Артема. — Молчи, — приказал Илья, и его высокий голос прозвучал резко, как щелчок выключателя в тишине. — Просто помолчи. И, прежде чем Артем успел что-то возразить, Илья прижался к его рту своим. Это был не поцелуй — это было наказание и причастие одновременно. В нем чувствовалась вся ярость их немого дня, вся горечь невысказанных претензий. Илья впился в него так, словно хотел высосать эту фальшь вместе с дыханием. Он оторвался от желанных губ, оставив Артема задыхаться под натиском нахлынувших чувств. Не отпуская его взгляда, Илья схватил его за руку и, не церемонясь, повел за собой вглубь квартиры, в сторону спальни. Артем не сопротивлялся. В его потупленном взгляде читалось понимание. Сейчас будет буря. И он готов был в ней утонуть. Илья, не разжимая губ на его губах, вцепился пальцами в его ремень и потащил дальше уже за него. Артем отшатнулся, но не сопротивлялся — его тело, крупное и тяжелое, послушно поплыло вперед, пятки цепляясь за стыки паркета. Они двигались, сплетенные в жадном, беззвучном поцелуе, будто вели общий, неуклюжий танец. Артем - пятясь, Илья - наступая ему на ноги, пока тот не почувствовал край кровати под коленками и не рухнул на матрас, оторвавшись, наконец, чтобы судорожно глотнуть воздух. Илья стоял над ним, его худая, высокая фигура заслоняла свет от окна, накрывая Артема целиком. Глаза Артема, широко раскрытые, блестели в полумраке. В них не было страха — было тяжелое, почти животное ожидание. Его обычно улыбчивое лицо было серьезным, губы приоткрыты, грудь быстро вздымалась под футболкой. Он следил за каждым движением Ильи, как следит жертва за хищником перед нападением. Илья опустился на колени между его ног. Пол скрипнул под его весом. Он прижался лицом к паху Артема, к натянутой ткани джинсов, скрывавшей обещание. Он чувствовал под щекой твердый бугор и исходящий от него жар. Артем резко вдохнул, и его живот вздрогнул. Его пальцы впились в одеяло, суставы побелели. Руки Ильи легли на его бедра, пригвоздив к месту. Пальцы впились в плотное мясо, ощущая дрожь, пробегавшую по телу под ним. Затем Илья наклонился ниже. Его губы скользнули по металлической пряжке ремня, нашли холодную железную собачку молнии. Он облизнул ее, и на языке остался вкус металла и слабый, соленый привкус его кожи. Артем замер, его дыхание остановилось. Он смотрел, не отрываясь, на склоненную перед ним лысую голову, на напряженные мышцы спины. Илья замер на секунду, а потом сомкнул челюсти. Раздался тихий, но невероятно четкий в тишине комнаты вжик. Глаза Артема закатились. Из его груди вырвался низкий, сдавленный стон — звук, в котором смешались боль, облегчение и предвкушение. Молния была расстегнута. Путь был открыт. THICK Глаза Артема закатились, из его груди вырвался низкий, сдавленный стон. Он откинул голову на подушку, обнажив горло, и его веки сомкнулись. Вот он. Весь мой. Он такой настоящий, когда перестает изображать из себя душу компании. Я хочу ощутить этот вес. Всю его тяжесть. Руки Ильи, все еще впившиеся в бедра Артема, держали его с таким напряжением, что это было почти больно. Вот твое извинение. Получай. В глазах потемнело. В ушах зазвенело. Оставалось только это — слепая ярость, требовавшая доказательств, и массивное, дышащее тело под ним. Илья рванул на себя расстегнутую ширинку. Грубая ткань, скрипя, поползла вниз. Он схватил руками за пояс джинсов и стащил их вместе с боксерами одним резким, не церемонящимся движением. Одежда тяжело шлепнулась на пол. Перед ним лежал Артем. Весь. Его тело, крупное, чуть пухлое, с мягким животом и мощными бедрами, было лишено последних покровов. Кожа наливалась румянцем, лоснилась тонкой испариной. Илья снова опустился на колени, его черные глаза бесстрастно скользили по этой внезапно обнаженной территории, как у картографа, впервые увидевшего новый материк. Его ладони, шершавые и холодные, легли на икры Артема. Он медленно повел ими вверх, ощущая под тонким слоем жира твердые, как канат, мускулы. Бедра. Таз. Он прижался щекой к его животу — мягкому, податливому, дышащему глубоко и неровно. Жар от кожи жег ему лицо. Он вжался в эту плоть, тонул в ней, в этой ошеломляющей тяжести, которая одна лишь могла придавить к земле всех его демонов. Артем лежал без движения, лишь его грудь судорожно вздымалась. Он попытался что-то сказать, выдохнуть имя, вопрос, упрек. — Иль… Но Илья, не отрываясь щекой от его живота, резко поднял руку и прижал ладонь к его полуоткрытому рту. Пальцы впились в щеку, заставляя смолкнуть. Голос Артема превратился в глухой, гортанный звук. — Тихо, — прошипел Илья своим высоким, сдавленным голосом, и это прозвучало не как просьба, а как приказ. Как последнее предупреждение перед штурмом. Илья никогда не признавал, что неправ, вербально. Слова застревали у него в горле комом гордости и злости, но он был мастером извиняться действиями. Готов был разбирать его, Артема, до костей, чтобы показать: вот, смотри, эта плоть — единственное, перед чем я готов преклониться, лишь бы не произносить слова «прости». И этот жест — его ладонь на его рту, его колени на полу — и был его извинением. Полным, унизительным и абсолютно искренним, понятным только им двоим. Его извинение было в этом жесте. В том, что он не дал им скатиться в слова, в оправдания, в ту самую болтовню, что довела их до этой ссоры. Оно было в его коленях на холодном полу, в его лице, уткнувшемся в чужой живот, в его ладони, затыкающей рот тому, кого он довел до немого подчинения. Он извинялся тем, что брал все под свой контроль, стирая саму память о конфликте в грубой реальности их тел. SWEET Воздух в комнате гудел от немой разрядки. Илья медленно убрал ладонь. На щеке Артема остались красные, почти кровавые отпечатки его пальцев. Он смотрел, как грудь Артема ходит ходуном, ловя воздух, как глаза, полные немого вопроса, блестят в полумраке. Сейчас. Сейчас он перестанет контролировать звуки. Я заставлю его тело заговорить вместо него. Я хочу почувствовать, какой он на вкус, когда не притворяется. Вместо того чтобы двинуться к цели, он снова наклонился к его бедрам. Его руки скользнули вниз, к коленям, фиксируя их, а потом поднялся и его рот. Губы, обветренные и шершавые, прикоснулись к внутренней поверхности бедра, чуть ниже паха. Кожа там была невероятно нежной, тонкой, почти прозрачной, и сквозь нее проступали синеватые прожилки вен. Его язык, плоский и влажный, коснулся кожи на внутренней стороне бедра, в сантиметре от паха. Он провел медленную, влажную полосу вверх, оставляя за собой горящий след, чертовски медленно, с невыносимым для Артема давлением. Вкус был простым и богатым одновременно — чистая соль, настоянная на теплой коже. Илья вобрал его в себя, как впитывал запах — густой, плотный, состоящий из сладковатой пыли комнаты, дорогого мыла с ароматом сандала и чего-то третьего, глубокого и неуловимого — самим Артемом, его природным запахом, который не мог подделать никакой парфюм. Илья прижался губами и вдохнул глубже, с головой погружаясь в этот запах. Переместившись на другую ногу, он повторил тот же мучительный ритуал, заставляя крупное тело под ним вздрагивать. Артем застонал, низко и гортанно, и бедра его сами собой разжались шире, предлагая больше. Илья принял приглашение. Его язык скользнул выше, к самому основанию, в то место, где бедра сходятся к тазу, в место, где кожа была еще тоньше и нежнее, а запах становился гуще, терпче, откровеннее. Он вжался в нее лицом, втирая в кожу слюну и дыхание. И здесь вкус начал меняться, усложняться. К солености примешалась отчетливая горьковатая нота, как от горького миндаля или кожуры цитруса. А под ней, на самом дне, исподволь проступало что-то сладковатое, почти сливочное, что-то, что пряталось в самых потаенных слоях этой кожи, и чтобы добраться до него, нужно было снять все верхние, как слои краски. Артем лежал, закинув голову далеко назад, и больше не пытался молчать. Его дыхание превратилось в серию коротких, хриплых всхлипываний. Он пытался сдерживаться, сжимая кулаки, но низкие, гортанные, рвущиеся из самой глубины стоны помимо его воли, с каждым новым движением языка становились громче и отчаяннее вырывались наружу. Он изгибался, его пальцы судорожно впивались в простыню, крупное тело вздрагивало в конвульсиях нарастающего удовольствия. Его тело больше не слушалось его, оно говорило на языке, который понимал только Илья, — языке дрожи и животного признания. Он потерял контроль, и Илья, наконец, слышал то, что хотел, — не слова, а чистую, неподдельную музыку его плоти. TASTY Его язык скользнул выше, к самому основанию, и Артем затрясся, как в лихорадке. Низкие стоны, вырывавшиеся из его груди, были уже не просто звуками — это была мольба. Илья поднял голову. Его черные глаза, блестящие и бездонные, встретились с мокрыми от слез глазами Артема. В них не было просьбы — только вызов и полная самоотдача. Этого было достаточно. Он наклонился и принял его в рот. Не медленно, не нежно, а сразу, до самого основания, захлебываясь его размером и жаром. Его губы плотно обхватили плоть, а язык заработал в жестком, неумолимом ритме, не оставляя места ни для чего, кроме нарастающей волны. Он чувствовал, как под тонкой, бархатистой кожей бьется бешеная пульсация, как все тело Артема напряглось, как струна, готовая лопнуть. Артем застонал, его пальцы вцепились в плечи Ильи, но не отталкивая, а притягивая. Его бедра начали непроизвольно двигаться, подчиняясь этому ритму. Илья не останавливался. Он чувствовал, как Артем приближается к краю, как его дыхание рвется на части, слышал, как тот бешено молотит кулаком по матрасу, уже не в силах лежать смирно. И тогда, в самый пик, когда все тело Артема стало как натянутый лук, он оскалился. Его губы, мокрые и распухшие, обнажили ряд ровных, почти хищных зубов. Он не кусал. Он водил острой гранью верхних резцов по самой чувствительной, трепещущей кожице у головки, заставляя ее вздрагивать от каждого микроскопического касания. Это было наслаждение, смешивающееся с болью, игра на лезвии, последняя, унизительная и возбуждающая пытка, последний щелчок, срывающий предохранитель. Тело Артема вздыбилось в дуговом напряжении, спина оторвалась от кровати, все его массивное тело на мгновение застыло в воздухе. Из его горла вырвался не низкий стон, а высокий, сдавленный, почти детский визг — звук полного уничтожения, абсолютной капитуляции всех защит. Звук, от которого по коже Ильи побежали мурашки. В следующее мгновение его затрясло в мощной, долгой судороге, словно по нему пропустили электрический разряд, и в глотку Ильи хлынула густая, горьковатая волна. Илья не отстранился. Он сглотнул, сжав веки, принимая эту горечь, этот терпкий, живой вкус его победы, смешанный со своим собственным слюнями. Победы не над Артемом, а над той фальшью, что стояла между ними весь день. Он пил его до последней капли, чувствуя, как дергаются в его рту последние спазмы, как пульсация медленно затихает, оставляя после себя лишь тяжелое, прерывистое дыхание и полную, оглушительную тишину, в которой стоял только запах их общих испарений. Когда он наконец поднял голову, Артем лежал распластанный, глаза закатанные, все его крупное тело обмякшее и безвольное. Слюна и слезы блестели у него на щеках, волосы слиплись на лбу. На его губах не было улыбки. Было нечто большее — выражение шока, опустошенности и глубочайшего, бездонного покоя. Илья медленно отстранился. Его колени онемели от долгого стояния на полу. Он смотрел, как грудь Артема тяжело и медленно вздымается, забирая воздух обратно в легкие. Лицо Артема было очищено от всего — от маски усталой улыбки, от напряжения дня, от попыток что-то изображать. Оно было просто расслабленным. Умиротворенным. Илья провел тыльной стороной ладони по своим губам, стирая влагу. Он наклонился вперед, и его тень снова накрыла Артема. — Молчи и дальше, — прошептал он, но в его высоком голосе не было прежней злобы. Теперь это звучало как просьба. Как ритуал. — Так лучше. Артем не открыл глаз, но сквозь опущенные ресницы видел расплывчатые контуры его головы. В уголке его сознания мелькнула мысль, кривая и ясная: Он так и не научился извиняться. Всегда должен оставить за собой последнее слово, поставить свою точку. Каждый раз один и тот же спектакль. Он даже фыркнул бы, если бы хватило сил. Но ведь именно это и есть их договоренность, правда? Илья приносит свои извинения вот так, с яростью. А он, Артем, их принимает — вместе с этой детской потребностью всегда быть победителем в их тихой войне. Потому что после всей этой страсти наступает такой покой, будто тебя заново собрали по частям. И ради этого чувства — не было ничего важнее — он был готов снова и снова прощать ему это упрямство. И тогда его губы дрогнули. Уголки рта медленно, нехотя, но абсолютно искренне поползли вверх, складываясь в слабую, настоящую улыбку. Он был согласен. Так и впрямь было лучше.