Сталь и пульс: На острие безумия

Крис не помнил ничего. Ни как добрался до дома, ни как поужинал. Ничего. Он словео просто оказался в своём пентхаус в абсолютной тишине. Очнулся он уже за столом когла смотрел на фотографию Ника. Он чуствовал внутри странное чуство. Нет не любовь в обычнном её понимании. Одержимость граничащая с безумием. Он был прокурором двадцать лет — нет, не двадцать, он начал работать еще в университете, помогал в судах, потом стал помощником, потом — старшим помощником, потом — ведущим прокурором города. Он видел сотни дел. Тысячи преступников. Он сидел напротив людей, которые убивали, насиловали, грабили, и никогда не чувствовал ничего, кроме профессионального интереса. С Ником было иначе. Крис не мог перестать думать о его голосе. О том, как он смотрел на него через решетку. О том, как он дрожал, когда говорил о своей темноте. О том, как он назвал его своим домом. И главное — о том рисунке. Простое детское сердечко на бетонном полу. Кто из серийных убийц рисует сердечки? Кто плачет в камере и просит не о пощаде, а о понимании? Крис опустил взгляд на фотографию. Ник смотрел на него с той же странной полуулыбкой — не насмешливой, не злой. Теплой. Почти застенчивой. Как будто он позировал для школьного альбома, а не для полицейского дела. «Ты — мой дом». Крис провел пальцем по губам Ника на фотографии и тут же отдернул руку, словно обжегся. — Что я делаю? — прошептал он в пустоту. Ответа не было. Только ночной город за окном, который продолжал жить своей жизнью, не замечая, что внутри пентхауса на тридцать седьмом этаже у самого идеального прокурора города начинается срыв. Крис подошел к столу и сел. Перед ним лежала папка с делом Ника. Он открыл её и начал читать. Впервые за свою карьеру он хотел не найти улики против подозреваемого. Он хотел найти способ его оправдать. «Николас Блэк, двадцать шесть лет. Образование — художественное училище, не окончено. Без постоянного места работы. Без близких родственников. Состоит на учете в психиатрической клинике с диагнозом «шизофрения параноидального типа» с четырнадцати лет. Трижды госпитализирован. Последняя госпитализация — восемнадцать месяцев назад». Крис нахмурился. Восемнадцать месяцев назад. Это было до того, как он увидел его в парке. Значит, он лечился. Он пытался стать нормальным. Дальше шли показания свидетелей. Соседи описывали Ника как «тихого», «странного», «немного не от мира сего». Одна старушка из соседнего подъезда сказала, что Ник часто кормил бездомных кошек и всегда здоровался с ней, когда она выходила гулять. Другая женщина рассказала, что Ник однажды остановил её, когда она чуть не упала на льду, и помог донести сумки до дома. Крис перечитывал эти показания и не мог поверить своим глазам. Это описание идеального соседа, а не маньяка. Потом шли улики. Кровь на одежде. Странные рисунки в квартире. Фотографии людей, которых никто не мог опознать. И признание — собственноручно написанное, разборчивым каллиграфическим почерком: «Я убил их. Всех. Я не хотел, но не мог остановиться». Крис читал это признание и чувствовал, как внутри него растет глухое раздражение. Это признание было слишком идеальным. Слишком правильным. В нем не было эмоций, не было подробностей — только сухие факты, которые любой психиатр мог подсказать своему пациенту. Он перелистнул страницу. Экспертиза. Следов ДНК на месте предполагаемых преступлений не обнаружено. Трупы не найдены. Тела, которые якобы убил Ник, числились пропавшими без вести, но никто не мог подтвердить, что они мертвы. Единственное, что связывало Ника с этими людьми — его собственное признание и рисунки, которые нашли в его квартире. Крис закрыл папку и откинулся на спинку кресла. — Ты не убивал их, — прошептал он, глядя в потолок. — Ты просто хотел, чтобы тебя поймали. Ты хотел наказания. Или нет? Может быть, Ник действительно убивал, но хотел, чтобы кто-то понял, почему он это делал? Может быть, он искал не тюрьму, а оправдание? Крис снова посмотрел на фотографию. Ник улыбался. На этот раз Крис заметил в его глазах что-то, чего не видел раньше. Боль. Такую глубокую, такую старую боль, что её невозможно было скрыть даже за самой красивой улыбкой. Крис закрыл глаза и вспомнил, как Ник смотрел на него в камере. Как его руки дрожали на холодных прутьях. Как он сказал: «Я всю жизнь искал кого-то, кто поймет». Он открыл глаза и принял решение. Он не будет спать сегодня. Он будет работать над этим делом. Он найдет способ вытащить Ника из психушки. Он найдет способ доказать, что Ник не убивал никого. Потому что, когда Крис смотрел в глаза Ника, он видел не убийцу. Он видел отражение самого себя. Только Ник не боялся своей тьмы. Он принял её. Он жил с ней. И он пришел к Крису, потому что знал: Крис тоже носит свою тьму внутри, только прячет её под идеальным костюмом и улыбкой, которая не касается глаз. — Ты не монстр, — сказал Крис пустой комнате. — Ты просто сломанный человек, который ищет другого сломанного человека. Он взял телефон и набрал номер Аманды. — Мисс Харрис? Это Торн. Мне нужны все записи по делу Блэка. Все, до последней бумажки, — он замолчал на секунду. — И забронируйте мне встречу с его лечащим психиатром. Завтра утром. Я хочу понять, что на самом деле происходит в голове у этого человека. Он повесил трубку и снова посмотрел на фотографию. — Я вытащу тебя оттуда, — пообещал он тихо. — Я не знаю зачем. Но я должен. На следующий день Крис стоял у входа в психиатрическую клинику «Тихое утро». Здание выглядело уныло — серые стены, высокие заборы, решетки на окнах. Место, где прячут тех, кто слишком отличается от остальных. Тех, кто сломался слишком громко. Крис вошел внутрь. Запах антисептика и казенной еды ударил в нос. Он прошел к регистратуре, показал удостоверение и попросил провести его к доктору Мартину — главному психиатру клиники, который вел дело Ника. Доктор Мартин оказался мужчиной лет пятидесяти с усталым лицом и внимательными глазами. Он смотрел на Криса с легким скепсисом, словно знал, зачем тот пришел. — Мистер Торн, я понимаю, что вы хотите разобраться в деле Блэка, — сказал он, когда они уселись в его кабинете. — Но я должен предупредить вас: Ник — сложный пациент. Он говорит то, что люди хотят слышать, но при этом он абсолютно непредсказуем. Крис наклонился вперед. — Расскажите мне о нем. Всё. Доктор Мартин вздохнул и откинулся на спинку кресла. — Ник Блэк — один из самых талантливых пациентов, которых я встречал, — сказал он. — Он рисует. И его рисунки — это не просто картинки. Это окна в его душу. Он изображает свой внутренний мир, и этот мир… он странный. Темный. Но в нем есть красота. Крис нахмурился. — Красота? — Да, — доктор Мартин кивнул. — Представьте себе картину, на которой изображен город, но вместо домов — человеческие сердца. Или лес, где деревья растут из человеческих рук. Это жутко. Но это красиво. И это говорит о том, что Ник не просто безумен. Он видит мир иначе. Он пытается понять его через искусство. Крис почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. — А он опасен? — спросил он. Доктор Мартин помедлил. — Это сложный вопрос, — сказал он наконец. — Ник никогда не проявлял агрессии здесь, в клинике. Он спокойный, тихий, даже застенчивый. Но его признание… оно было слишком детальным, чтобы быть вымыслом. Я склоняюсь к тому, что Ник действительно совершил эти убийства, но он не понимал, что делает. Он живет в своем мире, и в этом мире убийство может быть просто… актом искусства. Крис сглотнул. — Могу я увидеть его? Доктор Мартин покачал головой. — Сегодня нет. У него сеанс терапии. Но завтра утром… если вы настаиваете, я могу организовать встречу. Ник просил о встрече с вами. Он сказал, что вы — его единственная надежда. Крис почувствовал, как по его спине пробежал холод. Ник снова знал о нем. Снова ждал его. — Хорошо, — сказал он. — Я приду завтра. Ночь прошла в тревожном полусне. Крис видел сны, в которых Ник стоял перед ним, держа в руках собственное сердце, и улыбался, пока кровь стекала по его пальцам. Он просыпался в холодном поту, ловил воздух ртом и снова закрывал глаза, пытаясь вернуться в этот странный, пугающий сон. Утром он снова стоял у ворот «Тихого утра». На этот раз его провели не в кабинет психиатра, а в комнату для встреч — маленькое помещение с пластиковыми стульями и столом, прикрученным к полу. Крис сел и стал ждать. Дверь открылась. Ник вошел в сопровождении медсестры. Он был в больничной одежде — серые штаны и серая футболка, — но даже это не могло скрыть его красоты. Волосы были влажными, словно он только что мылся. На щеке красовался свежий порез. Крис вскочил. — Что это? — спросил он, указывая на порез. Ник улыбнулся — виновато, почти застенчиво. — Я поранился, — сказал он. — Случайно. Крис не поверил ему. Он подошел ближе и взял лицо Ника в свои ладони, рассматривая порез. Тот был неглубоким, но аккуратным — почти идеальная прямая линия. — Ты сделал это специально, — сказал Крис, и в его голосе послышался гнев. — Зачем? Ник опустил глаза. — Я хотел убедиться, что я настоящий, — прошептал он. — Иногда я не чувствую себя настоящим. Я чувствую себя персонажем в чьей-то истории. И боль помогает мне понять, что я все еще здесь. Крис посмотрел в его зеленые глаза. В них была такая детская искренность, что у него сжалось сердце. — Ты не должен причинять себе боль, — сказал он мягко. Ник поднял на него взгляд. — Тогда ты должен обещать, что будешь рядом, — сказал он. — Потому что, когда ты рядом, я чувствую себя настоящим без боли. Крис не знал, что ответить. Он стоял, держа лицо Ника в своих ладонях, и чувствовал, как мир вокруг него рушится и строится заново. — Я буду рядом, — сказал он тихо. — Я обещаю. Ник улыбнулся. И в этой улыбке было столько света, что Крис почувствовал, как тьма внутри него отступает, освобождая место чему-то новому. Чему-то, что он никогда не чувствовал раньше. Надежде. Они сели за стол, и Ник смотрел на Криса так, как будто тот был самым важным человеком в его жизни. И Крис смотрел на него в ответ, понимая, что теперь он не сможет отпустить этого человека. Ник был его сломанным, красивым, опасным сокровищем. И Крис готов был сжечь мир, чтобы защитить его. Иногда мы встречаем людей, которые ломают нас до основания. А иногда — мы встречаем тех, кто собирает нас заново, кусочек за кусочком. Ник собирал Криса, даже не зная об этом.