Тайна Дельфины

После того как Дельфина увидела тело Летиции в морге, она получила доступ к её личным вещам. На столе, в прозрачном пакете для вещдоков, лежал дневник Летиции Морган. Оказывается, она вела скрытые записи. Это была маленькая, потрёпанная книжка в кожаном переплёте, которую патологоанатом передал Дельфине перед уходом. Девушка надела перчатки, достала дневник и открыла первую страницу. Почерк был мелким и нервным, строчки прыгали, будто их писала женщина, постоянно оглядывающаяся через плечо в страхе, что её застукают. Первые записи казались почти обычными: списки покупок, номера телефонов, бытовые напоминания. Но чем дальше она листала, тем темнее становились строчки, тем больше боли проступало между ними.

«Сегодня он пришёл злой. Я не знаю, что случилось, но он бил меня ремнём, пока я не перестала кричать. Потом сказал, что я хорошая девочка, и дал мне поесть. Я ела и думала о том, что, наверное, схожу с ума».

Дельфина сжала челюсти и перевернула страницу.

«Малышка. 17.03.2023.

Она совсем юная, её привезли вчера. Она всё время плачет и зовёт маму.

Я сказала ей, чтобы она не плакала, когда он рядом. Он не любит слёз. Говорит, это портит удовольствие. Она не поняла.

Сегодня он выбрал её. Я слышала, как она кричала. Потом она замолчала. Надеюсь, она просто уснула».

Дневник Летиции был исписан кличками. Она не знала настоящих имён, поэтому придумывала свои для каждой.

«Рыжая. 30.05.2023.

У неё были красивые волосы. Он сказал, что это его любимый цвет. Сегодня он остриг её. Она просто сидела и смотрела в стену, пока он это делал.

Я дала ей свою шапку, но она не взяла. Сказала, что уже не нужно».

«Молчунья. 01.10.2023.

Она никогда не говорит. Может, ей отрезали язык? А может, она просто умнее всех нас. Сегодня её покупали двое. Они долго спорили о цене. Потом один ушёл, а второй остался. Она смотрела на него пустыми глазами. Я думаю, ей уже всё равно.

Хочу, чтобы мне тоже было всё равно».

«Ласточка. 04.01.2024.

У неё была татуировка на шее. Она говорила, что это символ свободы. Теперь она здесь.

Её свобода закончилась в тот день, когда её привезли.

Она больше не говорит о птицах».

Дельфина перелистнула ещё несколько страниц. Записи становились всё более отрывистыми, будто времени у Летиции оставалось всё меньше.

«Сегодня я увидела его. Человека в чёрном. Хозяин называет его Сеньор Х. Все боятся его, даже хозяин. Когда он приходит, дышать становится тяжелее. Он не говорит громко, но его слушают с открытыми ртами. Он приказал хозяину убрать тех, кто слишком много знает. После этого пропали две девушки. Их больше никто не видел».

Сеньор Х. Человек в чёрном. Тот, кого боялся даже тот, кто сам казался монстром. Летиция не знала его имени, но запомнила детали: высокий рост, седина на висках, идеально выглаженный костюм. И глаза — «пустые, как у акулы».

«Хозяин сказал, что Сеньор Х — настоящий босс. Что он решает, кому жить, а кому умереть. Что его приказы не обсуждаются. Я спросила, кто он. Хозяин ударил меня и сказал, что если я ещё раз произнесу про него хотя бы слово, он вырвет мне язык».

Интересно, кто такой этот Сеньор Х.

«Двадцать первая. 17.09.2024.

Её купили за большие деньги. Она была красивой, с длинными светлыми волосами. Новый хозяин забрал её в ту же ночь. Через неделю он вернул её. Она не могла ходить. У неё были сломаны обе ноги. Она лежит в углу и смотрит в потолок. Я сижу рядом. Иногда мы держимся за руки».

«Ласточка. 03.03.2025.

Она не выдержала. Вчера ночью я слышала, как она разбила стакан и порезала вены. Её нашли утром. Хозяин был в ярости. Сказал, что это портит репутацию. Велел убрать и никому не говорить. Мы хоронили её во дворе. Без имени, без креста. Я выкопала яму руками. Она была лёгкой. Слишком лёгкой».

Последние страницы дневника были написаны торопливо, почти неразборчиво. Буквы прыгали, строчки наезжали друг на друга, будто пальцы не слушались, а время поджимало.

«Он узнал. Не знаю, как, но он узнал про дневник. Обыскивал мою комнату. Я спрятала его под половицей. Нашёл бы — убил. Я знаю. Я чувствую, что мне осталось недолго».

— Чёрт возьми…

«Я не хочу умирать. Но я не хочу и жить. Если кто-то найдёт этот дневник — знайте, я пыталась. Я записывала всё, что могла. Имена, даты, места. Сеньор Х — это ключ. Найдите его. И пусть он сгорит в аду».

Дельфина закрыла дневник и откинулась на спинку стула. Внутри всё горело. Летиция была храбрее, чем они думали. Она собирала улики ценой собственной жизни, зная, что, скорее всего, никогда не выберется. Телефон завибрировал, вырывая её из раздумий. Дельфина потянулась к экрану, и знакомое имя заставило сердце пропустить удар. Педри: «Сегодня всё в силе?» Она смотрела на эти три слова, и внутри неё снова закипала привычная борьба. Одна её часть в который раз принялась отчитывать саму себя: он не обучен, не готов, не должен рисковать. Если с ним что-то случится — она себе этого не простит. Но он сам сделал выбор. Сам захотел. Не ушёл, когда была возможность. Она провела рукой по лицу, прогоняя сомнения. Пальцы дрожали — то ли от недосыпа, то ли от вечного напряжения, которое стало её вторым «я». Но где-то на задворках сознания зажглась циничная мысль: в любой ситуации нужно искать плюсы. Даже в такой паршивой, как эта. С другой стороны, едва ли кто-то заподозрит в ней агента, если она будет появляться на людях в компании Педри Гонсалеса. Звезда «Барселоны», любимец публики, человек, который всегда на виду. Кто станет подозревать девушку рядом с ним? Кому придёт в голову, что она — не просто очередная спутница, а охотница, идущая по следу? Его популярность была её прикрытием. Его лицо — пропуском в мир, куда иначе она бы не попала. Это было цинично. Это было расчётливо. Это было правильно. И всё равно мерзко. Она вздохнула, сжала телефон в руке и быстро набрала ответ, не позволяя себе сомневаться.

Дельфина:

«Да. В девять».

Отправила. И сразу выключила экран, будто это могло остановить лавину событий, которую она сама же запустила. За окном светало. Она закрыла глаза и попыталась хотя бы на несколько минут выбросить из головы всё — и его, и операцию, и страх. Не получилось. Он был везде. В каждом её вдохе, в каждой мысли, в каждом проклятом «зачем я это делаю».

***

Дельфина порой ловила себя на том, что уходит глубоко в себя. Это была странная привычка, которая то появлялась, то исчезала в зависимости от того, насколько сильно реальность давила на неё. Подобное часто случается, когда нужно что-то тщательно продумать: мозг концентрируется на одной задаче, отсекая внешние раздражители, погружаясь в лабиринты мыслей, выстраивая логические цепочки и просчитывая варианты. В такие моменты время течёт иначе, а окружающий мир превращается в размытый фон. Но существовал и другой вариант: уйти в себя, чтобы вообще не воспринимать действительность. Это был не анализ и не стратегия — это была защита. Механизм, который срабатывал автоматически, когда нервная система просто-напросто не справлялась с потоком информации, боли, страха или отчаяния. Сознание отключалось от внешнего мира и сворачивалось в тугой кокон, оставляя снаружи всё, что могло навредить. В такие минуты тело продолжало функционировать — дышать, моргать, даже двигаться, — но внутри царила пустота. Тишина. Безопасная, спасительная пустота. Вот и Дельфина частенько прибегала ко второму варианту. Слишком много дерьма обрушивалось на неё каждый день, слишком много смертей, лжи и ответственности. И когда внутренний счётчик перегружался, когда слёзы подступали к горлу, а руки начинали дрожать, она просто «отключалась». Уходила в себя, оставляя снаружи лишь оболочку, которая продолжала играть свою роль: улыбаться, кивать, пить шампанское и делать вид, что всё в порядке. Потому что иначе было нельзя. — Кто купит эту дурость за такие огромные деньги? — нахмурился Педри, возвращая Дельфину в реальность. Она моргнула, и мир вокруг обрёл резкость: звуки стали громче, цвета — ярче. Они находились в огромном банкетном зале, залитом золотистым светом хрустальных люстр. Вдоль стен тянулись стеклянные витрины, в которых на бархатных подушечках покоились лоты предстоящего аукциона. Картины, скульптуры, украшения, антиквариат — всё выглядело дорого, изысканно и почти неприлично роскошно. Естественно, Педри и Дельфина пришли сюда не ради развлечения. Сальседо лично вручил ей приглашения, и это было слишком важным знаком, чтобы его игнорировать. Мероприятие было сверхсекретным: никаких афиш, никаких фотографов, никаких случайных гостей. Только избранные — те, у кого были деньги, власть и нужные связи. Более того, Дельфина уже заметила несколько знакомых лиц: те же люди, что присутствовали на прошлой вечеринке, где они видели Летицию в последний раз. Те же хищные улыбки, те же пустые глаза. — Возможно, здесь просто налаживают связи, — тихо ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия. — Бизнес, знакомства, взаимовыгодные контракты. Обычное дело для таких тусовок. — Ты сама в это не веришь, — заметил он, и это был не вопрос. Она покачала головой, не отрывая взгляда от витрин. Чуйка — та самая, которая столько раз спасала ей жизнь, — настойчиво шептала: здесь что-то не так. Что-то должно было произойти. Что-то, чего они не видели и не понимали. Слишком много блеска, слишком много фальшивых улыбок и слишком много людей, привыкших получать желаемое любой ценой. — Всякие богачи вроде тебя, — сказала она, кивнув в сторону толпы. — Они не умеют развлекаться иначе. Им подавай эксклюзив, секретность и ощущение избранности. — Не говори так, — поморщился Педри. — Я не такой. — Я видела в новостях, что недавно ты купил сеть отелей в Мадриде, — она приподняла бровь, глядя на него с лёгкой насмешкой. — Ты что, веришь прессе? Дельфина посмотрела на него долго, внимательно, изучающе — тем самым взглядом, который, казалось, видел человека насквозь. Парень выдержал паузу в несколько секунд, а потом сдался. — Ладно, — вздохнул он. — Пока что я потратил больше, чем зарабатываю. — Но в перспективе... в перспективе это должно окупиться. И сделать тебя, наверняка, одним из богатейших людей Испании. — Я просто забочусь о своём будущем, — пожал он плечами. — И о будущем своей семьи. — Твои родители наверняка тобой гордятся. — Я говорил не только о родителях, — ответил Гонсалес, его голос стал тише. — Но и о своей будущей... жене и детях. Она скривилась, будто попробовала что-то кислое. — Слишком много слов о будущем, — сказала блондинка. — Мне сейчас станет дурно. — Ты как всегда, — усмехнулся Педри. — Ледяная леди. — Прости, мне этого не понять, — пожала она плечами, отворачиваясь к витрине, чтобы не видеть его глаз. — Я уже понял, — кивнул он. — Но неужели ты никогда не думала об этом? О семье? О детях? — Нет, — ответила она коротко, даже не раздумывая. — Но ведь у тебя был парень, — не унимался он. — Ты наверняка думала о том, чтобы создать с ним семью? Планировала что-то? — Я уже десять раз пожалела, что рассказала тебе об этом, — она закатила глаза, надеясь, что он оставит тему. Педри не оставил. Вновь перевёл на неё свой требовательный взгляд. — Я серьёзно, Дельфина. Почему ты никогда не думала о будущем? Она вздохнула, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Но где-то глубоко, под этим раздражением, шевелилась боль. — Потому что я не хочу каждый день жить с мыслью, что в любой момент ко мне домой могут ворваться и навредить моему мужу или детям, — сказала она. — Или что моя дочь в одночасье останется без матери. Как когда-то я. Он замолчал. На несколько секунд между ними повисла тяжёлая, давящая тишина. — Ты никогда не думала о том, чтобы уйти из профессии? — спросил он наконец. — Это единственное, что я умею. — Неправда, — он покачал головой. — Стоит только начать, и можно всему научиться. А ты, я уверен, безумно талантлива. Во всём, за что бы ни взялась. Она горько усмехнулась и опустила взгляд, рассматривая мраморную плитку, которая, казалось, стоила больше её годовой зарплаты. — Я серьёзно, Дель, — сказал он. — Я бы помог тебе с этим. С уходом. С поиском новой жизни. Со... всем. Она подняла на него глаза. — То есть ты предлагаешь мне стать содержанкой богатого футболиста? — уголки её губ дрогнули в усмешке. — Не жизнь, а мечта. Сидеть дома, рожать детей, ждать мужа с тренировки и делать вид, что меня не волнует происходящее в мире. — Я не то чтобы... — начал он, но она перебила: — Педри, — её голос стал твёрже. — Я ценю твою заботу. Правда. Но я не создана для этого. Не для тихой жизни, не для семьи и не для счастливого будущего. Я создана для войны. Это моё место. И если ты хочешь быть рядом — ты должен это принять, а не пытаться меня спасти или переделать. Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах боролись боль, понимание и какая-то странная нежность. — Я понял, — сказал он наконец. — Не спасать и не переделывать. Просто быть рядом. Это можно? Она кивнула, и напряжение в её плечах чуть спало. Разговор был окончен. По крайней мере, на сегодня. В этот момент свет в зале приглушили, и на небольшой сцене в центре появился ведущий — сухопарый мужчина в безупречном смокинге, с идеально уложенными седыми волосами и голосом, привыкшим к дорогим микрофонам. — Дамы и господа, — начал он. — Представляю вам следующий лот. Уверен, вы останетесь довольны. Педри наклонился к её уху, почти касаясь губами. — Как ты думаешь, они тоже все связаны с этим ужасом? — прошептал он. — Вполне вероятно. Картина, приписываемая кисти Гойи, ушла за сумму, которая могла бы в течение месяца кормить небольшую страну. Второй лот — коллекция редких монет времён Римской империи — вызвал оживлённые торги между двумя пожилыми мужчинами, которые, казалось, были готовы убить друг друга взглядами. Дельфина не вслушивалась в цифры. Она следила за лицами. За тем, как дёргались пальцы, когда кто-то поднимал табличку. За тем, как лихорадочно блестели глаза, когда очередной лот уходил с молотка. За тем, как люди улыбались, будто покупали не произведения искусства, а саму власть. Власть над теми, у кого не было таких денег. — А теперь, — ведущий сделал театральную паузу, и свет в зале приглушили ещё сильнее, сфокусировав лучи на подиуме в центре. — Наш главный лот сегодняшнего вечера. Ассистенты выкатили небольшой стеклянный куб, внутри которого на тёмно-бордовом бархате покоилась вещь. Маленькая, изящная, старинная. Дельфина вгляделась, едва веря своим глазам. — Шкатулка, принадлежавшая королеве Изабелле I Кастильской, — провозгласил ведущий, и по залу прокатился одобрительный гул. — Подлинность подтверждена тремя независимыми экспертизами. Уникальный предмет, который, без сомнения, станет жемчужиной любой коллекции. Педри присвистнул. — Изабелла Кастильская? Та самая? Которая снарядила Колумба? — Она самая, — кивнула Дельфина, не отрывая взгляда от шкатулки. — А шкатулка, наверное, с секретом? — усмехнулся Гонсалес. — Не знаю, — она покачала головой. — Но если она настоящая... она стоит баснословных денег. И не только потому, что это древний артефакт. Это символ. Тот, кто владеет этой вещью, словно прикасается к истории. К величию королевской крови. Торги начались с суммы, от которой у Педри округлились глаза. Цена росла с каждой секундой, и Дельфина заметила, как напряглись несколько мужчин в первом ряду. Они не просто хотели эту шкатулку — они были готовы на всё, чтобы ею обладать. — Как думаешь, она подлинная? — тихо спросил парень. Дельфина прищурилась, вглядываясь в детали. Древесина, инкрустация, замок — всё выглядело безупречно. Но она знала, что искусная подделка порой неотличима от оригинала, пока за дело не возьмётся узкий специалист. — Не уверена, — честно ответила она. — Но если эти люди узнают, что их обманули... они вряд ли ограничатся иском в суд. — То есть? — То есть, — она повернулась к нему. — Продавец подделки может просто исчезнуть. Навсегда. Педри сглотнул. — И ты хочешь сказать, что подобные вещи здесь не редкость? Дельфина пожала плечами, не отрывая взгляда от шкатулки, которая медленно вращалась под софитами. — Откуда мне знать? — ответила она с лёгкой усмешкой. — Я здесь тоже впервые. Ведущий снова выдержал паузу, обводя зал взглядом, полным самодовольства. Свет прожектора сместился с витрины на него, и голос стал ниже, приобретая доверительный оттенок. — А теперь, дамы и господа, — произнёс он, растягивая слова. — Мы переходим к тому, ради чего вы, собственно, здесь и собрались. К главному лоту нашего вечера. К тому, что невозможно купить в бутиках, нельзя заказать по каталогу и что крайне редко появляется в свободной продаже. К истинной роскоши, которая не терпит компромиссов. Занавес позади него дрогнул и начал медленно раздвигаться. Дельфина почувствовала, как внутри всё оборвалось. Она ещё не видела, что там, за этим тяжёлым бархатом, но её тело уже знало. Оно сжалось, подсознательно готовясь к удару. Педри рядом оцепенел, его дыхание стало прерывистым, а пальцы до белизны впились в подлокотники кресла. На сцену вывели девушку. Её вывели на четвереньках — и это не было метафорой. Она опиралась на ладони и колени, застыв в неестественной позе, державшей мышцы в постоянном напряжении. На шее красовался широкий кожаный ошейник с блестящими заклёпками, от которого тянулся длинный поводок. Его держал мужчина в строгом костюме с каменным лицом — для него это была просто работа. Она выглядела как собака. Но не как бездомная, затравленная дворняга, а как дорогая выставочная сука, выведенная специально для того, чтобы вызывать смесь восхищения и похоти. На ней было чёрное кружевное боди, усыпанное тысячами мелких страз, которые вспыхивали и гасли в лучах софитов при каждом её движении. Камни покрывали грудь, живот, бёдра — те места, которые ткань обычно скрывает, но здесь она лишь приковывала к ним жадные взгляды. Ноги до самых бёдер обтягивали чёрные колготки в крупную сетку — нарочито вульгарные. Контраст между роскошным боди и пошлыми колготками был продуман до мелочей: торжество богатства через унижение. Лицо её было загримировано так, будто она готовилась к извращённому карнавалу. Чёрная подводка тянулась от уголков глаз к вискам, кончик носа был аккуратно закрашен чёрным, а на щеках красовались румяна, имитирующие пятна окраса. Ярко-красная помада на губах была слегка размазана — то ли специально, то ли оттого, что обладательница слишком старательно облизывалась, изображая собачью преданность. Она извивалась, виляла бёдрами, послушно склоняла и поднимала голову в такт командам, сопровождая каждое движение улыбкой. Игривой, кокетливой, почти невинной — так улыбаются щенки, выпрашивая ласку. Но глаза её были мёртвыми. За маской «собачки», за блеском страз и сеткой, за этой жуткой пародией на нежность скрывалась бездонная пустота. Та самая, которую Дельфина уже видела однажды. И которую никогда не сможет забыть. Педри рядом буквально вжался в кресло. Он побледнел, на скулах заходили желваки, а на лбу выступила испарина. Он смотрел на сцену не отрываясь, и в его глазах читалось то же, что и на прошлой вечеринке — ледяной ужас, смешанный с тошнотворным отвращением и яростным желанием вмешаться, которое он сдерживал из последних сил. Они переглянулись. Один короткий, хлёсткий взгляд, в котором было всё: вопрос и ответ, общая боль и безмолвное обещание. Они запомнят это лицо. Запомнят эту девушку. И когда-нибудь она станет не просто проданным лотом, а причиной. Причиной, по которой эти люди в зале перестанут чувствовать себя безнаказанными богами. — Итак, кто первым предложит сумму? Дельфина отвернулась первой. Сжала подлокотник так, что хрустнули костяшки, и заставила себя смотреть прямо перед собой. Смотреть, но не видеть. Слушать, но не слышать. Она знала: если сейчас позволить себе прочувствовать эту реальность до конца — она просто сломается. Аукцион продолжался.