Тайна Дельфины

В Академии всегда говорили о том, как важен сон. Это была не просто рекомендация — это была часть программы выживания. Инструкторы вбивали в головы курсантов снова и снова: организм без сна разрушается быстрее, чем без еды. Во время сна мозг перерабатывает информацию, очищается от токсинов, тело восстанавливает мышцы и заживает микротравмы. Их учили спать в любых условиях — в окопе под обстрелом, в машине на ходу, в промежутках между заданиями. Сон был оружием, бронёй, стратегическим запасом. И сейчас, спустя почти сутки беспробудного, тяжёлого, словно летаргия, сна, Дельфина чувствовала себя просто потрясающе — насколько это вообще было возможно после всего, что случилось. Первым делом после освобождения она приняла душ. Горячая вода обжигала, пар застилал глаза, но она стояла под тугими струями, пока вода не стала остывать. Она смывала с себя всё — грязь, кровь, пот, чужие прикосновения, унижения, страх. Казалось, вместе с грязью уходит и часть того кошмара, что поселился в ней. Она терла кожу мочалкой с такой силой, будто хотела стереть верхний слой эпидермиса, но даже щипание ран не ощущалось — только слабое, отдалённое покалывание. Всё её тело было сейчас одним сплошным нервом, но душ приносил странное, почти болезненное облегчение. Когда она вышла из ванной и встала перед зеркалом, то замерла. Дельфина никогда не думала, что её задача — сохранять женственность. В Академии внешность была лишь инструментом, частью арсенала. Но где‑то глубоко внутри она всегда считала себя достаточно красивой. Тайлер об этом часто говорил, растягивая слова своей сладкой, ядовитой улыбкой: «Ты красивая, Фини. Самая красивая». Будь он проклят. Даже сейчас, вспоминая его голос, она чувствовала не боль, а только глухое раздражение. Из зеркала на неё смотрела совершенно другая девушка. Бледная, почти прозрачная кожа. На скуле расплылся жёлто‑фиолетовый синяк, край рта был треснут и запёкся кровью. Глаза опухли и покраснели от слёз и недосыпа. Она всегда любила свои длинные тёмные волосы, они были её гордостью и женской силой. Но когда миссия потребовала обесцветить их, она приняла это как данность, не задумываясь. Блонд ей шёл, делал образ Алисии мягче, уязвимее, доступнее. Но сейчас волосы превратились в один сплошной колтун — свалявшиеся, грязные, сбившиеся в войлок после дней без расчёски и мытья. Она взяла расчёску и попыталась пройтись по длине. Зубья застряли на полпути, дёрнув кожу головы так, что из глаз брызнули слёзы от отчаяния. Она посмотрела на спутанные концы, на ножницы, лежащие на раковине, и приняла решение. Хрясь. Первый срез был самым трудным. Светлые пряди упали на кафельный пол, она отрезала их почти до лопаток. Дельфина посмотрела на себя в зеркало. Волосы стали легче, но от этого её взгляд только стал острее. Потом пришёл медбрат. Он обрабатывал её тело — ссадины, синяки, порезы. Где‑то он мазал йодом — от чего кожа щипала, а глаза слезились. Где‑то накладывал тугие бинты на самые глубокие раны, туго фиксируя их, чтобы они не разошлись. Она сидела неподвижно, позволяя ему делать свою работу, и думала о том, что этот простой акт заботы — перевязка, чистота, тепло — был сейчас для неё дороже любых слов поддержки. Стоило ей только лечь на чистую, застеленную свежим бельём кровать, как сознание отключилось мгновенно, будто кто‑то щёлкнул выключателем. Ни снов, ни кошмаров — только глубокая, чёрная, исцеляющая пустота. Сутки — как приказано. Проснувшись, она долго лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к собственному телу. Оно болело — ныли рёбра, саднила кожа там, где верёвки впивались в запястья, каждый мускул отзывался тупой, ноющей болью. Но это была живая боль. Не та ледяная, всепоглощающая агония, что разъедала её в подвале. Это была боль выздоровления, боль жизни. И она была благодарна за неё. Впервые за долгое время в животе заурчало. Настоящий, здоровый голод. Не та тошнота, что сопровождала её в заточении, а именно голод — требование тела восстановиться, набраться сил. Она с трудом села, опираясь на подушки, и через несколько минут перед ней поставили поднос. Мясо. Много мяса. Горячее, сочное, с кровью, как она любила. Она ела жадно, почти не жуя, чувствуя, как пища наполняет пустой, сжавшийся желудок, как силы понемногу возвращаются в истерзанное тело. Она осилила всю тарелку — большую, тяжёлую, рассчитанную на восстановление после тяжёлых тренировок. И только доев, осознала: она не ела нормально больше недели. Недели с лишним пребывания в аду лишили её не только сил, но и мышечной массы. Она заметно похудела — ключицы выступали острее, рёбра прощупывались под тонкой кожей, лицо осунулось. Впрочем, это было не главное. Главное было впереди. Сеньор Руис настоял на более детальном медицинском осмотре. Её водили по кабинетам, брали кровь, делали снимки, проверяли внутренние органы. Врачи качали головами, но констатировали: организм молодой, сильный, справится. Психолог предложила поговорить. Дельфина отказалась. Потом, может быть. Не сейчас. Сейчас ей нужно было другое. Она хотела решить все насущные вопросы. Узнать, что случилось с Кайо. Понять, кто стоял за её похищением и пытками. Выяснить, почему внутренняя безопасность действовала без приказа сеньора Руиса. И, может быть, самое главное — понять, что теперь будет с делом и пропавшими девушками. С тем, ради чего она столько терпела и чем так рисковала. Сил почти не осталось, но в ней зажглась новая искра. Она выжила. Она выбралась. Теперь придёт время платить по счетам. Всем. Со стороны она всё ещё выглядела как живая мумия. Бледность никуда не ушла, только сменилась с серовато-землястой на прозрачно-фарфоровую. Припухлость спала с лица, обнажив обострившиеся скулы и глубокие тени под глазами, которые не мог скрыть никакой отдых. Синяки и ссадины скрывались под одеждой — под длинными рукавами свитера и джинсами, закрывающими ноги, — но сама её походка, слишком осторожная, слишком контролируемая, выдавала человека, который недавно едва мог стоять на ногах. Это не оставалось незамеченным. Взгляды сотрудников, встречавшихся ей в коридорах, были полны то ли жалости, то ли настороженности. В кабинете Руиса было тихо. Сеньор сидел за своим массивным столом, и впервые за всё время Дельфина видела в его глазах не стальную уверенность начальника, а тень усталости и вины. — Знаешь, — начал он, откидываясь в кресле и глядя на неё поверх сложенных рук. — Я пойму, если ты не захочешь продолжать дело. После всего, что случилось... ты имеешь полное право отказаться. Я подберу тебе другое задание после отдыха. Бумажная работа, аналитика. Тихий кабинет, никакого риска. Она смотрела на него, и её голубые глаза, всё ещё окружённые красными от недосыпа веками, были твёрдыми. — Я хочу продолжать. — Дельфина... — он вздохнул. — Ты не в форме. Психологически, физически. То, что с тобой сделали... это не проходит бесследно. — Я в порядке, — отрезала она. — Со мной всё будет в порядке, когда я закончу то, ради чего всё это терпела. Сальвадор покачал головой, но спорить не стал. Он знал этот взгляд. Знал, что если Дельфина Мелтрозо что-то вбила себе в голову, переубедить её невозможно. Можно только помочь или отойти в сторону. Повисла пауза. Девушка смотрела на него, а в её глазах медленно формировался вопрос, который жёг её всё это время. — Сеньор, — начала она. — Почему вы мне поверили? Когда все вокруг... когда внутренняя безопасность была уверена, что я агент «Diablo», почему вы пришли за мной? Руис вздохнул и провёл ладонью по лицу. — За каждым агентом, Дельфина, ведётся особая слежка. Ты же знаешь правила. Особенно после инцидента с Тайлером Бондом, если помнишь такое. Она криво усмехнулась. Как такое забыть. — Так значит вы нам не доверяете? — Послушай, мы следили за тобой не потому, что не доверяли, а потому что... после Бонда мы не могли позволить себе ещё одной ошибки. И когда Кайо дал наводку на тебя, у меня были данные, которые этому противоречили. Твои передвижения, твои контакты, твои звонки — всё говорило о том, что ты работаешь на нас, а не на них. Дельфина нахмурилась, переваривая информацию. Потом спросила прямо: — А что насчёт Кайо? Что с ним? Мужчина развёл руками. Она ненавидел этот жест, потому что она означала отсутствие ответов. — Пока не могу дать точного ответа. Он исчез. После того как дал наводку на тебя, его след потерялся. Мы ищем. Но вот что точно: именно он инициировал информацию о твоей связи с «Diablo». Он первый заявил, что ты работаешь на них. Дельфина сцепила пальцы в замок, чувствуя, как старый знакомый холодок пробегает по спине. — Последние дни он вёл себя странно, — сказала она, глядя куда-то в сторону. — Пропадал постоянно, не отвечал на сообщения. А перед тем как на меня напали, он позвонил и сказал... — она запнулась, вспоминая тот хриплый, полный паники голос в трубке. — Он сказал никому не верить. А потом исчез, — она перевела взгляд на Руиса. — У меня вопрос, сеньор. Почему наши оперативники с такой лёгкостью решили, что я действительно внедрённый агент? По одному звонку Кайо? Без проверки, без доказательств, без вашего приказа? Руис замялся. Он явно пытался подобрать слова, которые не ранили бы её ещё сильнее, но каждое его движение, каждая пауза говорили громче любых фраз. — Кайо... он был первым, кто предупредил. Он сказал, что у него есть доказательства. Что он видел твои связи. В такой ситуации, когда информация идёт от действующего агента, особенно от того, кто работает с тобой в паре... — Они поверили ему, — закончила за него Дельфина. — Потому что Кайо — мужчина. Опытный оперативник. А я — женщина. Мне даже не дали шанса оправдаться. — Дельфина... — Сальвадор попытался вмешаться, но она продолжала. — Они даже не проверили. Просто пришли и взяли меня. Раздели, привязали к потолку. Били, топили, унижали — неделю. Целую неделю, сеньор. А всё потому, что слово мужчины для них весомее, чем моя репутация, мои заслуги и моя жизнь. — Я прошу тебя не принимать это на свой счёт, — голос Руиса звучал устало. — Система несовершенна. Люди ошибаются. Мы все ошибаемся. — Не принимать на личный счёт? — она поднялась. — Меня пытали неделю, сеньор. Меня. Лично. Каждый удар, каждый ожог, каждое прикосновение грязных рук к моему телу — это было лично. И вы хотите, чтобы я не принимала это на свой счёт? — Дельфина, сядь, — мужчина поднялся, обошёл стол и положил руки ей на плечи, осторожно, но настойчиво возвращая в кресло. — Пожалуйста. Я понимаю твою злость. Ты имеешь на неё полное право. Но сейчас, если ты сорвёшься, если позволишь эмоциям управлять тобой — они выиграют. Те, кто это сделал, те, кто за этим стоит. А нам нужно, чтобы выиграли мы. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах бушевала буря. Но постепенно, с усилием, которое стоило ей последних крох самообладания, она взяла себя в руки. Дышать. Ровно. Глубоко. Вдох. Выдох. — Я хочу знать, — сказала она наконец. — Я хочу знать всё, что у вас есть на «Diablo». — Нам известно, что они не совсем преступная группировка. Они сами называют себя семьёй. — Семьёй? — она усмехнулась. — Косят под мафию? Сеньор Руис внимательно на нее посмотрел. — Дело в том… что они и есть мафия. По спине Дельфины побежали мурашки. Холодные, колючие, они пробежали от поясницы до самого затылка, заставляя кожу покрыться дрожью. Она вдруг остро, физически ощутила, как в комнате стало на пару градусов холоднее. — Что вам ещё о них известно? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Практически ничего, — признался Сальвадор. — Они очень скрытные. Законспирированы так, что наша агентура за годы не смогла внедриться дальше второго круга. Но… — он сделал паузу. — Именно с «Diablo» мы установили связь Тайлера пять лет назад. Мир качнулся. Дельфина почувствовала, как пол уходит из-под ног, хотя она сидела в кресле. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна. Тайлер. Её Тайлер. Это всё, черт возьми, было связано. — Что… — она сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. — Что сейчас с Тайлером? Дельфина знала ответ. Конечно, знала. Она сама отправила его на тот свет пять лет назад. Своими руками. Нож вошёл в его плоть с влажным, тошнотворным звуком, и его глаза — эти голубые глаза, такие же, как у неё — смотрели на неё с странным страданием. Но ей нужно было знать, что об этом знает SPV. Нужно было понять, сколько лжи ещё окружает её прошлое. Руис посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — В тюрьме, — сказал он наконец. — Очень секретной. Недоступной для внешнего мира. Мы держим его там с тех пор, как взяли. Дельфина приподняла бровь, стараясь, чтобы лицо осталось непроницаемым, хотя внутри всё кипело. Взяли? Да, только потом он почему-то оказался на свободе. А потом она его убила своими руками. Или нет? Может быть, он выжил? Может быть, её нож не задел жизненно важных органов, и его успели спасти? Но зачем кому-то его вообще спасать? — И давно вы его навещали? — спросила она. — Может, он сможет что-то рассказать про «Diablo»? — Как раз вчера вечером, — спокойно ответил Руис. — Беседовали несколько часов. Ложь. Чистая, наглая, непроницаемая ложь. Тайлер мёртв. Она знала это так же точно, как знала своё имя. Девушка чувствовала, как жизнь уходит из него под её пальцами. Она видела, как стекленеют его глаза. Тайлер не мог быть в тюрьме. Он не мог говорить с Руисом вчера вечером. О чём ещё он врёт? Вопрос повис в голове тяжёлым, пульсирующим комом. Но задавать его вслух было нельзя. Если Руис лжёт о Тайлере, значит, у него есть на то причины. И значит, доверять ему нельзя так же, как и всем остальным. «Никому не верь», — шептал голос Кайо в её памяти. Может быть, он предупреждал именно об этом? Она глубоко вздохнула, прогоняя головокружение. Мысли лихорадочно заметались, выстраивая новую картину мира. Если Тайлер жив и сидит в какой-то секретной тюрьме, если Руис вчера с ним разговаривал — значит, всё, что она знала о своей жизни последние пять лет, могло быть ложью. Но если Тайлер мёртв — а она была в этом уверена на девяносто девять процентов — значит, Руис лжёт. И значит, он либо скрывает что-то важное, либо проверяет её. Либо… либо готовит почву для чего-то ещё более страшного. — Хорошо, — сказала она наконец, заставляя себя вернуться в реальность разговора. — Помимо дела «Рауль», я хочу заняться ещё и этим. — Дельфина, тебе ещё рано, это очень сложное дело, — нахмурился Сальвадор. — А ещё у тебя сломано ребро. — Так дайте это дело кому-нибудь другому! — перебила она, игнорируя слова про травму, хотя где-то там начало ощутимо ныть. — Назначьте ведущего, но позвольте мне тоже в нём участвовать! Я имею право знать, с чем меня связали, из-за чего меня пытали, кто эта грёбаная «семья»! — Дельфина, успокойся… — Нет! — она резко встала, опершись руками о стол и нависая над мужчиной. В её глазах горел тот самый холодный, безумный огонь, который она прятала глубоко внутри все эти годы. — Я найду каждого, кто причастен. Я выпотрошу из них всю информацию, как рыбу, и скормлю собакам их собственные кишки, если понадобится! Руис смотрел на неё, и в его глазах читалась тревога. Она была одержима. Это было видно невооружённым глазом — по тому, как дрожали её руки, по тому, как горели глаза, по тому, как срывался голос. Такая одержимость могла привести либо к блестящему раскрытию дела, либо к полному краху. Исход зависел от того, сумеет ли она направить эту злость в правильное русло. — Дельфина, сядь, — осторожно сказал Руис. — Пожалуйста. Она не села, но перестала давить на стол, выпрямилась, пытаясь взять себя в руки. Дышать. Ровно. Глубоко. — А что с теми, кто меня пытал? — спросила она. — Они ответят? Сеньор Руис вздохнул. — Они под следствием. Временное отстранение, и будет разбирательство. — Разбирательство? — с горькой улыбкой повторила девушка. — Они сломали мне ребро, а будет всего лишь разбирательство… — Дельфина… — Я хочу, — перебила она, глядя ему прямо в глаза. — Чтобы каждый из них прошёл через то же, через что прошла я. Чтобы их привязали к потолку. Чтобы раздели и били по рёбрам. Чтобы топили в ледяной воде, пока они не наглотаются. И чтобы какой-нибудь урод, которому просто скучно, трогал их грязными руками и говорил, что они слишком жалкие, чтобы их насиловать. Руис молчал. В кабинете повисла тяжёлая, давящая тишина. — Я понимаю твою боль, — наконец сказал он. — Правда понимаю. Но мы не можем… это не наш метод. — Это не наш метод? — она горько усмехнулась. — А то, что делали со мной — это был наш метод? Метод выбивания признаний из невиновного агента? Или просто метод развлечения для старых извращенцев, которым надоело гонять банды наркоторговцев? — Они будут наказаны, — твёрдо сказал тот. — Обещаю. Но по закону. По нашим правилам. Иначе мы ничем не будем отличаться от них. Дельфина смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. — Вы знали моего отца, — сказала она. — Вы работали с ним. Дружили. Сеньор замер. Его лицо, обычно непроницаемое, на мгновение дрогнуло. — Знал, — коротко ответил он. — Как думаете, — продолжила девушка, не отводя взгляда. — Если бы он узнал обо всём этом, как бы он поступил? Тишина стала абсолютной. — Он бы их убил, — тихо сказала Дельфина, отвечая за него. — Собственными руками. Медленно. И плевать он хотел на правила, на закон. Потому что есть вещи, с которыми нельзя мириться. Есть вещи, после которых слова «справедливость» и «правила» теряют смысл. Сальвадор молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах читалась борьба — между долгом начальника, обязанного соблюдать процедуры, и чем-то более глубоким, личным, что связывало его с её отцом. — Я не он, — наконец выдохнул Руис. — И ты не он. — Нет, — согласилась она. — Я хуже. И когда моё терпение закончится... — она сделала паузу. — Тогда правила будут мои. Она отступила на шаг, давая ему пространство, но не отпуская взглядом. — Я хочу, чтобы вы поняли, сеньор Руис. Я уважаю вас. Я ценю всё, что вы для меня сделали. Но если вы думаете, что сможете защитить этих уродов бюрократией и словесными разбирательствами — вы ошибаетесь. Я найду способ. Мужчина тяжело опустился в кресло, проведя ладонью по лицу. Он выглядел вымотанным. — Дельфина, — сказал он устало. — Я не собираюсь их защищать. Они ответят. Но мне нужно время, чтобы сделать это правильно. Чтобы те, кто за ними стоит тоже ответили. Понимаешь? Если мы просто накажем исполнителей, настоящие преступники останутся в тени, а они должны выйти на свет. Ты же хочешь этого? Она молчала, переваривая его слова. — Я знал твоего отца, — продолжил Руис тише. — Он был... особенным. Он тоже ненавидел правила, когда они мешали справедливости, но он умел ждать. Умел выбирать момент. И когда он наносил удар — это был удар, от которого враг не оправлялся, — он посмотрел на неё. — Ты в него. Я вижу. И именно поэтому я прошу тебя: дай мне время. Дай нам обоим время сделать это правильно. — Именно поэтому он и моя мама мертвы. Сальвадор застыл. Его рот приоткрылся в попытке что-то сказать, но слова застряли где-то в горле. Впервые за всё время их знакомства Дельфина видела его таким — растерянным, раздавленным, лишённым своей обычной непроницаемой уверенности. Она задела что-то очень личное, очень глубокое, о чём, возможно, он сам боялся думать все эти годы. — Дельфина... — начал он, но голос его сорвался. Она не дала ему договорить. Медленно, с трудом удерживая равновесие, она выпрямилась и посмотрела на него сверху вниз — несмотря на свою слабость, несмотря на избитое тело, она смотрела как хищник, почуявший кровь. — Я не буду ждать, — сказала она твёрдо. — Я не буду выбирать момент. Я не дам им времени подготовиться, спрятаться, исчезнуть. Я хочу, чтобы вы это поняли прямо сейчас. Руис молчал, переваривая её слова. — Я подумаю, что можно сделать, — наконец выдохнул он. Он понимал, что эту девушку не остановить. Что она пойдёт до конца, даже если этот конец будет означать её собственную гибель. Дельфина быстро подняла уголки губ. В этом движении губ, тронутых трещиной, было столько холодной, расчётливой решимости, что Руис на мгновение увидел перед собой не ту девочку, которую он когда-то взял под крыло после гибели родителей, а нечто гораздо более опасное. Нечто, выкованное в аду, закалённое болью и готовое жечь этот ад дотла. — Вот и славно, — сказала она. — А теперь, — Руис поднялся и подошёл к двери, открывая её. — Иди. В твоём кабинете есть всё необходимое: еда, вода, чистое бельё. Отдыхай. Она встала, с трудом удерживая равновесие. У двери остановилась и обернулась. — Сеньор Руис... спасибо. Что пришли. Что поверили. Он кивнул. — Иди, Дельфина. Ты заслужила отдых. Она вышла в коридор, и только когда дверь за ней закрылась, позволила себе прислониться к стене и закрыть глаза. Голова кружилась, мысли путались, но сквозь весь этот хаос пробивалась одна, холодная и ясная: всё это так или иначе было связано с Тайлером. Был ли он жив или Руис лжёт? В любом случае ей предстоит узнать правду. И тогда... тогда она решит, что делать с этим знанием. А пока… В общем-то ей было чем заняться…

***

Прошедшая неделя для Педри была достаточно трудной. Он старательно тренировался — выкладывался на поле так, что тренер несколько раз советовал ему сбавить обороты, поберечь себя. Он бегал, бил по воротам, отрабатывал передачи, участвовал в тактических занятиях — делал всё, чтобы усталость стала настолько всепоглощающей, чтобы вечером просто рухнуть в кровать без единой мысли в голове. Но самое главное — он старался выбросить из головы одну светловолосую особу. И если бы Алисия была просто девушкой, с которой он провёл несколько приятных вечеров, а потом она решила в один момент исчезнуть, он бы, наверное, погрустил пару дней, пожал плечами, сказал себе «бывает» и забыл. Мало ли в мире красивых женщин? Мало ли тех, кто приходит и уходит? Но их ситуация была совершенно иной. Ведь так? Она не просто исчезла. Она испарилась, оставив после себя кучу вопросов, на которые не было ответов. Блокнот с именами, странными пометками, её испуганные глаза в ту последнюю ночь: «Всё, что было между нами — это была абсолютная правда». И это чёртово ощущение, что он держал в руках что-то настоящее, а оно рассыпалось в пепел. Всю неделю днём он делал вид, что ничего не случилось. Улыбался партнёрам по команде, отвечал на вопросы журналистов, даже сходил на ужин с компанией друзей, где одна симпатичная брюнетка явно строила ему глазки. Он старался отвлечься, заглушить мысли о ней чужими голосами, чужим смехом, чужими прикосновениями. Но ночью, когда город затихал, а он оставался один в своей пустой квартире, перед ним снова являлся образ голубоглазой загадочной Алисии. Она приходила к нему в полусне — такая же, как в тот вечер на набережной, с развевающимися на ветру светлыми волосами, с этой странной, одновременно грустной и тёплой улыбкой. Она смотрела на него своими пронзительными глазами, и в них не было лжи. Не могло быть. Он просыпался в холодном поту, проклинал себя за эту слабость и снова пытался уснуть, но сон не шёл. Только пустота и тишина. Его лицо за неделю успело обрасти. Одним из таких вечеров, когда отчаяние достигло пика, он просто напился. Не с друзьями, не в баре — а дома, в одиночку, прикончив половину бара, который обычно стоял нетронутым для гостей. Алкоголь обжигал горло, затуманивал мысли, притуплял ту ноющую боль, что поселилась где-то под рёбрами. Он пил, пока мир не начал расплываться перед глазами, пока мысли не превратились в тягучую кашу, в которой образ Алисии окончательно потерял чёткость и растаял. В ту ночь он наконец поспал спокойно. Без снов, без кошмаров, без этих проклятых голубых глаз, являющихся из темноты. Просто провалился в чёрную глубокую пустоту, из которой не хотелось возвращаться. Утром он проснулся от дикой головной боли. Солнце, пробивающееся сквозь шторы, казалось ножом, вонзённым в глазные яблоки. Во рту было сухо и горько, тело ломило, как после особенно тяжёлой тренировки. Он с трудом дополз до ванной и долго стоял под холодным душем, пытаясь прийти в себя. И вот что было странно: впервые за всю неделю, открыв глаза, он подумал не о ней. Он подумал о том, как ему хреново. О том, что пить больше нельзя. О том, что сегодня тренировка, а он в таком состоянии, что мяч от газона не отличит. Головная боль, тошнота, сухость во рту — вот что занимало его мысли. И в этом было какое-то извращённое облегчение. Он стоял под душем, закрыв глаза, и позволил себе эту роскошь — не думать о ней. Но длилось это недолго. Стоило Педри появиться в спортивном городке, пройти через проходную, миновать главный корпус и свернуть в сторону административного крыла — как он замер, будто наткнулся на невидимую стену. Алисия шла ему навстречу. Та самая светлая макушка. Та самая грациозная походка. Та же одежда, что и всегда — строгая, элегантная, но сейчас на ней было что-то более закрытое, чем обычно: водолазка с высоким горлом и длинные рукава, скрывающие запястья. И волосы... волосы были короче. Резко, неожиданно короче — теперь они доходили только до лопаток, обрамляя её осунувшееся, бледное лицо. Парень застыл посреди коридора, приоткрыв рот. Сердце пропустило удар, потом ещё один, а затем быстро заколотилось, перекрывая дыхание. Она жива. Она здесь. Она существует. Девушка заметила его за секунду до того, как он двинулся с места. В её глазах мелькнуло что-то — испуг? Раздражение? — и она резко отвернулась, ускоряя шаг, пытаясь проскочить мимо, сделать вид, что не заметила. Но он уже не мог остановиться. — Алисия! — окликнул он. Она не обернулась. Только прибавила шагу. Футболист догнал её в три прыжка, схватил за локоть, разворачивая к себе. Она попыталась вырваться, но он был сильнее, злее, отчаяннее. Он прижал её к стене — не грубо, но достаточно жёстко, чтобы она поняла: уйти не получится. Из её груди вырвался короткий, сдавленный звук — шипение, полное боли. Такое, какое издают, когда задевают свежую рану. Педри отдёрнул руки мгновенно, будто обжёгся. — Прости, — выдохнул Гонсалес. Он точно знал, что лишь слегка коснулся её, но реакция была такой, будто он вонзил в неё нож. Может, действительно переборщил? — Прости, я не хотел... ты в порядке? Она подняла на него глаза. Снизу вверх, с особой, ледяной дерзостью, от которой у него внутри всё скрутилось. Эти голубые глаза, которые снились ему всю неделю, сейчас смотрели на него без тени тепла. Только настороженность и холод. Они стояли так близко, что он чувствовал её дыхание. Видел каждую трещинку на её губах, каждый синяк под глазами, который не могли скрыть никакие тени. Она была бледной, осунувшейся, выглядела так, будто неделю не ела и не спала. И от этого зрелища ему стало ещё больнее. — Отпусти меня, — твёрдо сказала она. — Нет, — он всё ещё сжимал её плечо. — Не отпущу, пока ты не ответишь. Где ты была? Что случилось? Почему ты исчезла? — Я не понимаю, о чём ты. — Не надо, — он покачал головой. — Не надо этого делать. Я помню всё, что было и хочу знать правду. — Правду? — Алисия горько усмехнулась. Ему захотелось её обнять. Но он не мог. Не сейчас. — Правда в том, что ты что-то перепутал. Отпусти меня, Педри. Пока охрану не позвала. — Зови, — упрямо сказал он. — Мне плевать. Я не уйду, пока ты не скажешь мне, что происходит. Почему ты сбежала? — Я не сбегала, — огрызнулась она. — У меня были важные дела. И это не твоего ума дело. — Ты не права. Как раз-таки это моё дело. Она смотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то странное. Сожаление? Но длилось это лишь секунду. А потом её рука метнулась вверх, пальцы нащупали на его предплечье какую-то точку и сжали с неожиданной (для него) большой силой. Он взвыл сквозь зубы. Боль пронзила руку от кисти до плеча, мышца свела судорогой, и пальцы разжались сами собой, отпуская её. Девушка оттолкнулась от стены, поправила водолазку и, не оборачиваясь, пошла прочь. Её шаги звонко отдавались в пустом коридоре. Педри стоял, прижимая ноющую руку к груди и смотрел ей вслед. У самого поворота она остановилась и медленно повернула голову. Их взгляды встретились. В её глазах больше не было холода — только бездна. Та самая бездна, которую он видел в ту ночь у моря. Та, что манила и пугала одновременно. Секунда. Две. Три. Она отвернулась и исчезла за углом. Педри выдохнул, прислонившись спиной к стене. Рука всё ещё болела, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. — Ну и стерва, — прошептал он одними губами, глядя в пустой коридор.

***

Дельфина быстро провела пальцем по экрану, просматривая сообщения. Они копились несколько дней. Педри: «Алисия, нам нужно поговорить. Пожалуйста» «Я знаю, что ты видишь эти сообщения. Не притворяйся, что ничего не было» «Где ты? Что с тобой случилось? Я волнуюсь, если тебе это интересно» «Ладно, я понял. Ты не хочешь отвечать. Но знай! Я не отстану. Просто так ты от меня не избавишься» «Ты мне снишься каждую ночь. Это вообще нормально? После всего, что ты сделала?» «Алисия, пожалуйста. Просто скажи, что ты в порядке. И я отстану. Обещаю.» «Кто ты, чёрт возьми?» Она вздохнула, провела рукой по волосам и выключила телефон. Экран погас, погружая её лицо в тень. Она подняла взгляд перед собой. Дельфина находилась в просторном помещении с бассейном. Когда-то здесь, наверное, был роскошный спа-центр для богатых клиентов — высокие потолки, мраморная плитка на полу, остатки позолоты на стенах. Теперь это место превратилось в импровизированную камеру пыток для тех, кто считал, что может безнаказанно ломать людей. В бассейне, по грудь в мутной ледяной воде, стоял тот самый. Последний из тройки, что пытал её неделю. Тот, что держал её голову под водой, пока лёгкие не начинали гореть огнём. Сейчас вода работала против него. Двое оперативников SPV, которым сеньор Руис доверил эту «частную инициативу», методично опускали его голову в воду. Снова и снова. Без спешки, без эмоций. Просто машинально. — Пожалуйста! — умолял он, когда выныривал, хватая ртом воздух. — Пожалуйста, прекратите! Вода снова сомкнулась над его головой. Пузыри поднялись на поверхность, лопаясь с тихим шипением. — Я прошу! — заорал он, выныривая в очередной раз. Его глаза заметались по помещению и остановились на ней. На Дельфине, сидящей в шезлонге у края бассейна. — Скажи им! Скажи, чтобы прекратили! Ты можешь! Дельфина на секунду приподняла брови. Потом медленно закинула ногу на ногу, устраиваясь поудобнее. На её лице не дрогнул ни один мускул. Только в глазах, глубоко на дне, она улыбалась. Она ничего не сказала. Просто смотрела. Его снова опустили в воду. Дельфина чувствовала… пустоту. Не наслаждение, не удовлетворение, не злорадство. Только пустоту. Утром она думала, что месть принесёт облегчение. Что, глядя, как её мучители захлёбываются той же водой, что топила её, она почувствует что-то — торжество, покой, закрытие гештальта. Но сейчас, глядя на его перекошенное от ужаса лицо, она не чувствовала ничего. Абсолютно ничего. Может быть, дело было в том, что настоящие виновники оставались в тени. Может быть, она просто слишком устала. А может быть, после всего, что с ней сделали, в ней что-то безвозвратно сломалось — та часть, которая умела чувствовать удовлетворение или радость. Она смотрела, как его снова опускают в воду. Слушала его мольбы и крики. Вода сомкнулась над головой в очередной раз. Она не моргнула. Телефон в её руке снова завибрировал. Она опустила взгляд на экран. Педри: «Наконец-то ты прочитала» «Что это вообще было?» «У тебя не получится сделать вид, что ничего не было» Она смотрела на эти строчки, и где-то глубоко внутри, под всеми слоями льда и пустоты, что-то шевельнулось. Что-то, чему не место здесь. Её пальцы зависли над клавиатурой. Крик очередного погружения эхом разнёсся по помещению. Оперативники методично продолжали своё дело, не обращая на неё внимания. Она начала печатать.

«Потому что ничего и не было.»

Отправила. И сразу почувствовала, как это слово режет её саму. Ложь. Самая большая ложь за последние годы. Ответ пришёл мгновенно. Педри: «Ты серьёзно? После всего, что между нами было?» Она сжала телефон так, что экран жалобно скрипнул. В бассейне снова поднялись пузыри — очередное погружение. Мужчина захлёбывался кашлем, вынырнув. — Скажи им! — прохрипел он в её сторону. — Пожалуйста! Я же прошу! Она даже не повернула головы. Только чуть сильнее закинула ногу на ногу, меняя позу.

«Ты решил отрастить бороду?»

Педри: «Ты издеваешься?????» «Не пытайся перевести тему разговора»

«Ты ничего не знаешь. Ни о той ночи. Ни обо мне. Ни о чём»

Педри: «Зато я знаю, что ты врёшь. Прямо сейчас. Я чувствую»

«Ты чувствуешь только то, что хочешь чувствовать. Я тебя не обманывала. Ты сам себя обманул»

Педри: «Сука, ты хоть понимаешь, как я за тебя волновался? Ты исчезла. Просто взяла и исчезла. И хочешь сказать, что мне показалось?» Новый всплеск воды. Мужчина вынырнул, жадно хватая воздух, и его взгляд снова нашёл её. — Пожалуйста! — заорал он, захлёбываясь. — Я всё понял! Я исправлюсь! Только прекратите! Она перевела на него взгляд. Холодный, пустой, не обещающий ровным счётом ничего. Потом снова уставилась в телефон.

«Возможно»

«Я в порядке. Не ищи меня, а лучше забудь»

Педри: «Забыть? Ты серьёзно?» Она закрыла глаза на секунду. Всего на секунду. Этого хватило, чтобы перед внутренним взором всплыла картинка — набережная, шум моря, его тёплые руки, его губы на её щеке. Тот самый островок нормальности, который она так отчаянно пыталась удержать и который так безжалостно разрушила собственными руками.

«Тебе показалось. Выброси из головы. Я не та, за кого ты меня принимал»

Педри: «Я уже блять понял» «Но мне нужно знать. Кто ты, чёрт возьми, такая?» Дельфина посмотрела на мужчину в бассейне. Он висел на руках оперативников, обессиленный, с безумными глазами, готовый на всё, лишь бы прекратить этот кошмар. Она видела в нём отражение себя самой сутками ранее. Только тогда никто не останавливался по её мольбам.

«Я та, кто заставляет таких, как ты, говорить правду. Этого достаточно»

Педри: «Что? Какую правду? Алисия, что происходит?»

«Меня зовут не Алисия.»

Она отправила это сообщение и почувствовала странное облегчение. Маленькая правда в океане лжи. Педри: «Я знаю, уже понял. Так как тебя зовут на самом деле?» Она смотрела на экран, и пальцы отказывались печатать. Сказать ему своё настоящее имя — значило впустить его ещё глубже. Впустить туда, куда нельзя пускать никого. Особенно таких, как он. Мужчина в бассейне снова закричал. Вода, вода, вода. Она смотрела на это и чувствовала только пустоту.

«Это не важно. Важно то, что между нами ничего не было и не будет. Прощай, Педри»

Она нажала «отправить» и, не глядя на экран, заблокировала телефон. Сунула его в карман и поднялась с шезлонга. — Достаточно, — сказала она оперативникам. — Вытащите его. Записывайте всё, что скажет. А потом... Она не закончила фразу. Просто посмотрела на дрожащего, полуживого мужчину, который смотрел на неё с ужасом и надеждой одновременно. — Потом решим. Она развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. В кармане молчал телефон. В груди молчало сердце. Только где-то глубоко внутри, в самом тёмном углу, теплилась маленькая, глупая надежда, что он не послушается. Что он не забудет. Что он придёт. Идиотка. Какая же она идиотка.