Тайна Дельфины

Учёба в Академии SPV никогда не была простой. Это была не школа, не колледж, а выкованная из стали машина по производству идеальных инструментов. Здесь не ставили оценок, здесь измеряли жизнеспособность. Детство растворилось в жестком графике. Подъём до рассвета, когда мир ещё спал, окрашенный синевой. Не зарядка, а многочасовые кроссы по пересечённой местности с полной выкладкой, где каждый лишний килограмм в рюкзаке учил экономии сил и горечи пота на губах. Стрельбище вместо уроков рисования: вместо красок — запах пороха и свинца, вместо кистей — отдача в ладони, а холстом служили силуэты, падающие в тишине. Их учили не просто стрелять, их учили дышать в такт сердцебиению, сливаться с оружием, чувствовать его как продолжение собственной холодной воли. Преподаватели не были учителями в обычном смысле. Это были спецагенты с глазами, видевшими слишком много, чтобы в них оставалось что-то человеческое. Их методы были своеобразны. Обычно они кричали, порой говорили тихо, и от этого становилось только страшнее. Ошибка на тактическом тренажёре не каралась двойкой — её разбирали до костей, анализируя, как именно эта гипотетическая оплошность привела бы к гипотетическому, но ужасающе детализированному провалу миссии и гибели условных заложников. Психологию изучали не по учебникам; им ставили задачу «войти в доверие» к случайному человеку в городе за час, а потом так же холодно и без сожалений что-то украсть, наблюдая за болью в чужих глазах и запоминая её как симптом слабости. И была разница. Колоссальная, болезненная пропасть между ними и миром за высокими стенами Академии. По выходным из окна общей комнаты она видела, как на соседней улице обычные подростки, такие же по возрасту, беспечно смеялись, держась за руки, сплетая пальцы в первом, робком и таком огромном чувстве. Они влюблялись. А здесь им методично, урок за уроком, выжигали эту возможность. «Привязанность — это уязвимость», — звучал холодный голос инструктора по оперативной работе. «Любовь — это слепое пятно в периметре вашей безопасности. Личная жизнь — это дыра в вашей броне, через которую враг нанесёт удар». Им рассказали истории, как семьи агентов становились мишенями. И маленькая Дельфина, сжимая кулаки под столом, понимала. Она уже прошла этот урок на своей шкуре, поэтому она соглашалась. Девочка выжигала в себе всё, что могло походить на нежность, кромсала эти ростки чувств лезвием ясного, беспощадного ума. Но даже в этой аскетичной пустыне находились оазисы. Были друзья, не в сентиментальном смысле, а в смысле «своих». Кайо Бермудес был её отражением: такой же тихий, наблюдательный, с такой же тенью в глазах. С ним можно было молчать, и это молчание было комфортным. С ним можно было обсуждать тактику, и он понимал с полуслова. Он был надёжным тылом в учебных операциях, тем, на кого можно положиться, зная, что он не подведёт. Ей даже нравилось общаться с некоторыми из взрослых — теми редкими инструкторами, которые сквозь свою броню различали в ней не просто сироту, а маленькую, но боевую девочку. Старый криптограф, сеньор Хавьер, учивший её шифрам, иногда по секрету показывал фокусы с картами, объясняя механику обмана. А строгая сеньорита Розалин, преподававшая актёрское мастерство и легендирование, однажды после особенно удачно сыгранной ею сцены отчаяния не похвалила, а тихо сказала: «Ты слишком хорошо это делаешь. Не теряй себя за ролями, девочка». И в этом был странный, суровый вид заботы. Она учила выживать. Однако при всём этом она не чувствовала главного — той безусловной, тёплой, искренней любви, в которой так отчаянно нуждался ребёнок, чья душа, несмотря ни на что, оставалась душой ребёнка. Она помнила, как это было. С мамой. Мама… Её образ был самым ярким, самым болезненно-тёплым пятном в памяти. Она пахла не порохом и формалином, а ванилью и солнечным сушёным бельём. Её руки не сжимали оружие, они могли быть шершавыми от мела, но на ощупь всегда были нежными. Они заплетали Дельфине сложные косы перед садиком, поправляли воротничок. Вечерами мама не разбирала схемы проникновения на объекты, она читала вслух сказки. В её объятиях можно было расплакаться от пустяковой обиды — разбитой коленки или ссоры с подругой — и знать наверняка: тебя не осудят за слабость, тебя приголубят, уткнувшись подбородком в макушку, и шепотом скажут, что всё наладится. Это была любовь без условий, без требований быть сильной, умной, полезной. В Академии о них заботились. Безупречно. Славно кормили сбалансированной, богатой белком пищей для растущих мышц. Помогали с заданиями, если помощь требовалась, направляя мысли и заставляя мозг работать ещё интенсивнее. Обеспечивали всем необходимым: качественной формой, новейшей техникой, медицинским обслуживанием. Но это была забота инкубатора. Система закрывала базовые потребности. Любовь, принадлежность, уважение как личности, а не как потенциального актива — этого не было в списке необходимого. Однако было кое-что ещё… Ей было одиннадцать. В этом возрасте у обычных детей дружба рушится из-за спора за игрушку или из-за того, что кто-то с кем-то больше дружит. В Академии всё было иначе. Кайо подошёл к ней после уроков по тактике. — Дельфина, — сказал он чётко, без предисловий. — Мы больше не друзья. Мальчик развернулся и ушёл. Просто так. Без объяснений, без намёка на шутку. Он был её единственным другом. Единственным человеком, с кем можно было молчать, не чувствуя себя одинокой. И этот островок рухнул в тишине. Что должна была делать одиннадцатилетняя девочка, чьё сердце ещё помнило материнские объятия, а разум уже был напичкан инструкциями о контроле над эмоциями? Она сделала то, на что было способно её пока ещё живое, не до конца выжженное нутро. Дельфина сбежала в свою комнату, зарылась лицом в подушку и прорыдала весь вечер. Всю боль, всё одиночество, всю накопившуюся за шесть лет тоску по нормальной жизни вылила в тихие, надрывные всхлипы. Её нашли и привели в кабинет директора оперативной подготовки. Там собралась вся «команда»: суровые инструкторы, психологи с холодными глазами. И несколько детей, включая Кайо, стоявшего по стойке «смирно», глядя в стену поверх её головы, нервно кусая губы. — Эмоциональная зависимость! — гремел голос старшего инструктора. — Ты позволила личной привязанности стать точкой отказа! Один вербальный сигнал, и вся твоя эффективность равна нулю! Ты думаешь, враги будут играть с тобой в честность? Они возьмут твоего «друга», сломают ему пальцы на твоих глазах и посмотрят, как ты расплачешься! — Это было испытание, Мелтрозо! — врезался голос психолога. — Контроль над эмоциями должен быть всегда! А ты что сделала? Устроила истерику! Твой характер, твоя воля — где они? Провал! Полный, абсолютный провал! Она стояла, опустив голову, сжавшись в комок, пытаясь вобрать в себя всю свою дрожь. Следом шло физическое наказание. При всех. Не избиение, нет. Академия была слишком «цивилизованна» для этого. Это был комплекс силовых приёмов на выносливость, который ей пришлось выполнять одной под насмешливо-оценивающими взглядами. Каждое отжимание, каждый подъём корпуса давались с нечеловеческим усилием через спазмы в горле и жгучую влагу, которая предательски наворачивалась на глаза. Она кусала губу до крови, чтобы сдержать слёзы. Чтобы они не увидели. Чтобы не дать им этой победы. Когда всё закончилось, все молча, как по команде, вышли. Кайо прошёл мимо, виновато опустив глаза. Дверь закрылась. Внезапно наступившая тишина была оглушительной. Девочка осталась сидеть на жёстком кожаном диванчике в углу кабинета. Её трясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Тёмные волосы, выбившиеся из конского хвоста, падали на лицо, создавая тёмную завесу. За этой завесой, наконец, потекли те самые горькие, солёные и тихие слёзы. — Ты намного сильнее, чем тебе кажется, Фини. Голос прозвучал прямо над её головой. Тихо. Не как у тех, кто только что кричал. В нём не было металла. Он был… человеческим. Она вздрогнула, но не подняла голову сразу. Её всё ещё трясло, а по щекам, предательски обходя все внутренние запреты, текли неконтролируемые солёные капли. Она медленно, с усилием, подняла голову, желая увидеть того, кто посмел нарушить это пост-экзекуционное одиночество. Перед ней, опустившись на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, сидел он. Конечно, она узнала его по голосу и по тому, как он её назвал. Но ей нужно было увидеть. Высокий блондин резко выделялся среди смуглых, темноволосых испанцев, составлявших костяк Академии. Его волосы были цвета спелой пшеницы, почти белыми на концах от солнца — странная деталь для того, кто, казалось, должен был жить в подземных бункерах. Но главное были глаза. Небесно-голубые. Точь-в-точь как у неё. Но дело было не только в оттенке. В них была та самая искренняя, глубокая доброта, которую она не видела, кажется, со смерти матери. В его взгляде не было ни капли осуждения, насмешки или холодной оценки. Только понимание. И какая-то странная, тихая печаль. Тайлер Бонд. Спецагент с американскими корнями. Для Дельфины он всегда был непохожим на остальных. Он никогда не кричал, никогда не применял жестоких, унизительных методов «тренировки». Когда другие инструкторы ломали волю, он терпеливо объяснял. Он был моложе других, ему едва исполнилось тридцать, и в нём ещё чувствовалась какая-то остаточная, не убитая работой теплота. Он мог после изнурительного дня посидеть с ней в тишине, ничего не говоря, просто дав понять, что он рядом. Иногда он приносил ей плитку шоколада — строжайше запрещённое «слабое» лакомство — и улыбался своей лёгкой, чуть грустной улыбкой, когда она быстро её съедала. Она считала его… почти другом. Единственным взрослым, который не казался частью этой бездушной машины. — Ты это специально говоришь, чтобы я не плакала, — прошептала она. Он не ответил сразу. Мягко, осторожно, как бы боясь спугнуть, он протянул руку и большим пальцем вытер с её щеки мокрую дорожку. Его прикосновение было тёплым. — Ты можешь плакать, Фини, — сказал он тихо. — Это нормально. Просто… когда другие рядом, лучше этого не делать. Потому что они используют это против тебя. А здесь, сейчас… здесь можно. И тогда плотина прорвалась окончательно. Она не бросилась ему на шею; её слишком хорошо научили дистанции. Но она опустила голову снова, и её плечи затряслись от беззвучных глубоких рыданий. А он так и остался сидеть перед ней на корточках, не касаясь её больше, просто создавая своим присутствием маленький, шаткий, но такой необходимый островок безопасности. Он был её тайным союзником, её тихим утешением. И в тот момент она верила в его доброту так же безоговорочно, как когда-то верила в сказки на ночь. Она сидела, уткнувшись в темную ткань его рубашки, и её голос, приглушённый, прозвучал как эхо из глубокого колодца детства, которое они у неё отняли: — Тайлер... Почему нам запрещено чувствовать? Если мой папа... он любил маму. Вопрос был простым и страшным в своей чистоте. Тайлер не ответил сразу. Он слегка отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо — заплаканное и искренне недоумевающее. Потом его пальцы, сильные и в то же время невероятно аккуратные, обняли её худенькие плечи. Она не сопротивлялась. Её тело, всё ещё содрогающееся от слез, искало точку опоры и нашло её в нём. Она уткнулась лицом не в грудь — до неё она не доставала — а в живот, в складки его простой тёмной футболки. Он держал её так, слегка покачивая, как когда-то, наверное, качали её на руках. Его голос прозвучал у неё над головой:  — Вот почему и запрещено, Фини. Потому что это... плохо заканчивается. Сильнее любишь — сильнее теряешь. А потеря в нашем мире... она не просто боль. Это смерть. Твоя или тех, кого любишь. Она помолчала, всхлипывая. Потом, уже почти засыпая от эмоционального истощения, прошептала сквозь ткань: — А ты... ты любишь кого-то? Он замер. Девочка почувствовала, как мышцы его живота напряглись под её щекой. Молчание растянулось. Потом уголки его губ, которые она не видела, но как будто чувствовала, слегка вздрогнули. — Я люблю жизнь, — сказал он наконец. — И справедливость. Это... этого достаточно. Для одиннадцатилетней девочки, цеплявшейся за него как за спасательный круг, этот ответ звучал как самая возвышенная и правильная истина. Она кивнула, уткнувшись носом в его футболку, и позволила темноте забрать себя. Десять лет спустя, уже взрослая Дельфина, глядя в потолок кафетерия спортивного комплекса, вспоминала этот момент с такой острой, рвущейся изнутри болью, что казалось, ребра не выдержат. Она кусала кулак, чтобы не закричать от злости. Как она могла быть такой слепой? Как могла принять эту ядовитую ложь за чистую монету? И как бы она ни пыталась, а пыталась она отчаянно, выжигая память о нём тренировками, опасными заданиями, ледяным цинизмом, мысли каждый раз возвращались к нему. К высокому блондину с глазами, в которые она так наивно верила. Он стал её навязчивой идеей, её незаживающей раной и... её первым, запретным, постыдным желанием. Время шло. Дельфине и Кайо исполнилось четырнадцать. Академия продолжала ковать из них оружие. Кайо на удивление всех тайком завел роман с девочкой из младшего набора. Это была их версия подросткового бунта — рискованная, глупая и по-своему трогательная. Дельфина знала, но молчала. У неё были свои, куда более сложные и опасные тайны. Она грезила. Ей снились не мальчишки-ровесники, а он. Длинное, подтянутое, сильное тело в черном тактическом обмундировании, которое облегало каждый мускул. Светлые пряди волос, которые он иногда, в редкие моменты расслабления, откидывал со лба. И его глаза. Небесно-голубые, как у неё, но такие глубокие, такие... знающие. Они казалось всегда смотрели на неё: с одобрением, с теплотой, с той самой «добротой», которая теперь, с возрастом, начинала приобретать иной, тревожный оттенок. Конечно, она могла только мечтать. Он был инструктором. Агентом. Взрослым мужчиной, стоящим на недосягаемой вершине её мира. Но он сводил её с ума. Каждая их случайная встреча в коридоре, каждый его взгляд, брошенный в её сторону во время тренировки, каждый редкий ободряющий кивок — всё это она тщательно собирала и берегла в памяти как драгоценные камни. Она ловила каждое его движение: как он поправлял наручные часы, как одним плавным движением накидывал на плечо спортивную сумку, как угол его губ вздрагивал в почти неуловимой улыбке. Всё это она уносила с собой в свою комнату. Ночью, в полной темноте, когда тишина давила на уши, а тело, измученное тренировками, отказывалось засыпать, её мысли неизбежно возвращались к нему. Девичья рука тянулась под одеяло туда, куда другим прикасаться было нельзя. Стыд жёг её изнутри ярче любого пощечины. Она понимала, насколько это неправильно. Извращенно. Она, будущий агент, ученица Академии, грезит о своём наставнике? Она была уверена: за такие мысли будет гореть в аду. Но остановиться не могла. Её воображение, отточенное уроками легендирования, рисовало яркие порочные картины. Его руки снимают с неё футболку. Его голос шепчет что-то не строгое, а... другим тоном. Его губы... Она подавляла стон, впиваясь пальцами в простыню. Слезы стыда и отчаяния катились по вискам и впитывались в подушку. Это была её самая тщательно охраняемая операция. Операция «Саморазрушение». И самым страшным было осознание того, что объект её тайных запретных фантазий... наверняка знал. Он с его проницательностью и умением читать людей как открытые книги видел этот голод в её взгляде и эту дрожь в руках, когда она брала у него карту или отчет. Но в те ночные часы, когда разум отступал, а тело требовало своего, ей было все равно. Он был её наркотиком, её проклятием и единственным светом в кромешной тьме её взросления. И она уже не могла, да и не хотела, от этого избавляться. В то же время их группу решили запечатлеть для какого-то внутреннего архива Академии. Формальный повод — годовщина создания их потока. Всех выстроили в общем зале на фоне флага SPV. Их было двадцать человек, выстроенных в три ряда. Дельфина, к тому моменту одна из самых перспективных, по росту должна была встать в первом ряду, посередине. Но когда начали рассаживать, её сердце заколотилось с бешеной силой. Тайлер Бонд, как один из ключевых инструкторов их группы, стоял чуть в стороне, разговаривая с начальником курса. Её взгляд упал на пустое место в заднем ряду, как раз за его левым плечом. Без лишних раздумий, с холодной решимостью, которой её научили, она сделала шаг назад. — Мелтрозо? — удивлённо буркнул фотограф. — Здесь лучше свет, — отрезала она, не глядя на него, и заняла позицию. Девочка оказалась прямо рядом с ним. Так близко, что если бы она сделала маленький шаг в сторону, её плечо коснулось бы его. Ноги слегка подкашивались, а в висках стучала навязчивая, сладкая паника. Он пах. Не просто мылом, чем-то более глубоким, древесным и острым. Этот запах сводил её с ума. Она замерла, стараясь дышать ровно, боясь, что её дыхание на его затылке выдаст всю бурю внутри. Фотограф что-то настраивал, ворча. Тайлер закончил разговор и повернулся, чтобы занять своё место в кадре рядом с другими инструкторами в первом ряду. Поворачиваясь, он оказался к ней боком, и его взгляд скользнул по ней. В его голубых глазах мелькнуло нечто — не удивление, а скорее… понимание? Лёгкая, почти невидимая усмешка тронула уголки его губ. Она почувствовала, как кровь ударила в щёки. — Стойте ровно! Готовимся! — скомандовал фотограф. Именно в этот момент, когда все замерли в ожидании вспышки, это случилось. Тайлер, не глядя на неё, правой рукой, опущенной вдоль тела, мягко, но точно нащупал её талию. Его ладонь была тёплой даже через плотную ткань её формы. Пальцы слегка надавили, притягивая её едва заметно ближе к себе, выравнивая её осанку своим движением. Это был профессиональный жест инструктора, поправляющего стойку ученика. Но в контексте всего, что она чувствовала, это было нечто неизмеримо большее. От его прикосновения по её телу пробежал разряд. Тонкий, острый, сжигающий. Всё внутри неё сжалось, а затем распалось на миллиард сверкающих осколков. Она не смогла сдержать резкий, короткий выдох, который прозвучал почти как стон. И на её губы предательски, против её воли, наползла улыбка. Широкая, глупая, сияющая — настоящая улыбка девочки, а не будущего агента. Она тут же попыталась её скрыть, сделав вид, что поправляет прядь волос, но было поздно. Вспышка камеры озарила зал, навсегда запечатлев её — юную, смущённую с горящими щеками и сияющими от счастья глазами — стоящую в тени человека, который для неё был целой вселенной. Позже, когда фото раздавали, она получила свой экземпляр. На общем плане её улыбка была не так заметна. Но она-то знала. И он знал. Этот снимок она спрятала в маленькую металлическую шкатулку, в которой её мама когда-то хранила украшения. И иногда, в самые трудные ночи, она доставала его, проводила пальцем по месту на фото, где была его рука на её талии и чувствовала снова тот самый разряд. Это была её маленькая порочная опасная тайна и её самое сладкое воспоминание, от которого впоследствии будет так больно. — Алисия? Её резко встряхнули за плечо. Голос был знакомым, но имя… имя было неправильным. Чужим. Алисия. Оно прозвучало так, будто всегда существовало; будто её звали так с рождения. Но это имя было придумано лишь много лет спустя в кабинетах SPV для обложки паспорта и лёгкой легенды. — Алисия, с тобой всё в порядке? Она заставила веки разлепиться. Резкий свет люминесцентных ламп кафетерия спортивного городка «Барсы» ударил в глаза, вытесняя призрачные тени прошлого. Перед ней стоял не маленький Кайо, а Педри Гонсалес. Его тёмные глаза смотрели на неё с немым вопросом. Она не в своей старой комнате с потертым диваном. Она здесь. В настоящем. Где её зовут Алисия. Где она играет роль. Она несколько раз быстро моргнула, как бы сбрасывая остатки сна, и выпрямила спину, отодвинувшись от стола. Её пальцы инстинктивно потянулись поправить пряди волос. — Э-э… да, — её голос прозвучал слегка хрипло. Она прочистила горло. — Просто задумалась. Очень… очень глубоко. Футболист мягко улыбнулся. — Будь осторожнее, — заметил он лёгким тоном, отодвигая стул и садясь за стол напротив неё. — Однажды я так задумался, что чуть не уткнулся лицом в тарелку с паэльей. Он положил поднос, и привычный запах еды окончательно приковал её к реальности. Но под столом, на коленях, пальцы Дельфины всё ещё слегка дрожали. Она чувствовала на своей талии призрачное, жгучее давление пальцев Тайлера. Воспоминание прорвалось сквозь все барьеры с такой силой, словно оно случилось вчера. И от этого внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Педри разложил перед собой ланч — куриную грудку на гриле, рис и овощи, всё строго по диете. — Так глубоко, что даже свой обед забыла? — спросил он, кивая на её пустой стол перед ней. Алисия с усилием вернула себе лёгкость, приподняв уголок губ в подобии улыбки. — Просто жду вдохновения. Иногда лучшие идеи приходят на голодный желудок. — Идеи? — Педри поднял бровь, откладывая вилку. — У нас, футболистов, они обычно приходят с мячом у ног, а не в кафетерии. Хотя еда тоже неплохо… Он ловко подал ей возможность. Она могла отшутиться, сменить тему. Но что-то в его заинтересованном, лишённом обычного для других мужчин снисходительного любопытства взгляде заставило её ответить. Возможно, ей не стоило погружать его в эту тему, но в целом это было неважно. От этого не станет ни горячо, ни холодно. По крайней мере, Дельфина на это надеялась. — Если бы всё было так просто, — сказала она, откидывая волосы за ухо с игривым вздохом, вживаясь в роль. — Я только начинаю работать и пока мало что понимаю. Нужно всё изучить изнутри. Понимать, как здесь всё устроено. Кто за что отвечает, как принимаются решения, какая тут атмосфера. Она сделала паузу, будто выбирая слова, подходящие для простой стажёрки. — Я анализирую, куда и как мы можем интегрироваться, чтобы это выглядело органично и приносило пользу обеим сторонам. Это как искать идеальное место для кусочка пазла в уже почти собранной картине. Педри слушал, медленно пережёвывая; его взгляд стал более заинтересованным. — То есть ты здесь не для галочки стажируешься? Ты здесь, чтобы по-настоящему понять, как мы живём? — Именно, — кивнула она, замечая, что он достаточно близок к истине. — Отец говорит: «Если хочешь продать что-то человеку, сначала стань ему другом. Или хотя бы пойми, что ему нужно». Вот я и пытаюсь понять, что нужно «Барсе». Или, по крайней мере, как мы можем быть друг другу полезны. — Ответственный подход, — заключил он. — Честно, я думал, «папины дочки»... ну, знаешь, больше думают о светских раутах. — Не ты ли говорил мне про стереотипы? — покачала головой она. — Некоторые из нас хотят доказать, что мы чего-то стоим и сами. Она отпила глоток воды, чувствуя, как её легенда обрастает плотью в его глазах. Он видел теперь не загадочную девушку с вечеринки и не «богатенькую стажёрку», а человека, который пытается качественно делать свою работу. Педри внимательно смотрел на неё, пока она говорила. Его взгляд скользил по её лицу, но в конце концов задержался на её глазах — тех самых, небесно-голубых, которые сейчас особенно светились. Уголки его губ непроизвольно потянулись вверх в мягкой, задумчивой улыбке. В этой улыбке было что-то тёплое, почти нежное, что заставило её сердце пропустить удар на мгновение. — Что? — смутилась она. Она почувствовала, как под этим взглядом маска «Алисии» чуть сползает, обнажая ту самую девочку, которая когда-то так же терялась под взглядом другого голубоглазого мужчины. — Нет, ничего… — Педри смущённо отвёл взгляд, покраснев едва заметно. Он покрутил в пальцах свою вилку, будто ища опоры. — Просто… Она приподняла бровь в немом вопросе, заставляя его договорить. — Не знаю, насколько это будет уместно, — он выдохнул, поднимая на неё решительный взгляд. — Но… не хочешь завтра поужинать? Где-нибудь. Я просто… Завтра снова эта вечеринка, ты, наверное, в курсе. А я безумно хочу отмазаться. И если бы мы могли сходить куда-нибудь, то… ну, у меня был бы железный аргумент. Ко мне не было бы вопросов. Честное слово, я не буду надоедать, просто… тихий ужин. Конечно, она понимала. Это была всего лишь отмазка. Умная, тактичная, но отмазка. Он хотел не просто алиби, а именно свидание. И в её голове мгновенно, с холодной ясностью, включился аналитический компьютер. Во-первых, для её расследования он был периферийной фигурой. Не Ламин, не Гави, не те, кто вращался в самом эпицентре тусовок Сальседо. Тратить на него время было неэффективно, почти роскошью. Во-вторых, она уже знала цену личной привязанности. Один раз она позволила себе «минутную слабость», впустила в своё ледяное сердце тень тепла, и это закончилось глубоким шрамом, который болел до сих пор. Повторять эту ошибку было бы непростительной глупостью — слабостью, которую в Академии выжигали калёным железом. В-третьих… — Педри… — она с сожалением поджала губы; в её глазах появилась искренняя, неигровая грусть. Она даже не притворялась. — Мне правда очень жаль. Это звучит чудесно, но… у меня завтра уже есть планы. Он замер, и его лицо на миг вытянулось от разочарования, которое он тут же попытался скрыть. — Оу… — парень кивнул, стараясь выглядеть понимающим. — Ну ничего страшного. Предложение ужина, в принципе, бессрочное. Можно перенести… Дельфина прикусила внутреннюю сторону щеки; её мозг лихорадочно искал вескую, неуязвимую причину для отказа. Но прежде чем она успела что-то придумать, его взгляд вдруг стал острее. Он что-то прочитал в её позе, в лёгком нервном движении её пальцев. — Погоди… — он прищурился. — Только не говори, что ты… ты пойдёшь на ту вечеринку? Снова? Она замолчала. Секунда тянулась вечностью. Всё внутри неё кричало, чтобы она солгала. Придумала встречу с отцом, срочный отчёт — что угодно. Но его взгляд был слишком прямым, слишком проницательным. Он видел ту самую Дельфину, которая где-то там под маской Алисии ненавидела эту необходимость. Она сжала губы так, что они побелели. И медленно, почти невесомо кивнула. Один раз. Педри откинулся на спинку стула. В его глазах мелькнуло что-то сложное — разочарование, вспышка чего-то похожего на ревность, а поверх всего — то самое понимание, которое связывало их на той первой вечеринке. Понимание двух людей, оказавшихся не в своей тарелке, но по разным, неведомым друг другу причинам. — Зачем? Тебе же тоже не нравилось? Дельфина чувствовала, как под этим простым человеческим любопытством трещит её безупречная легенда. Она не могла просто промолчать. — Меня… снова пригласил друг, — наконец выдохнула она. Девушка не смотрела на него, уставившись в свой стакан с водой. — Он настаивал. Гонсалес медленно кивнул, его лицо стало непроницаемым. — Это… тот самый? Что вчера за тобой пришёл? Она не стала отрицать. Просто ещё раз, так же медленно, кивнула, чувствуя, как предательский жар разливается по щекам. Он смотрел на её смущённое молчание, на то, как она не может найти слов. Его взгляд стал мягче, но в нём появилась тень грусти. — Так… вы вместе? Дельфина резко подняла на него глаза. Её губы приоткрылись, но ни звука не вырвалось. Что она могла сказать? «Нет, мы не вместе, мы напарники по расследованию торговли людьми, и он мой друг детства»? Её разум метнулся, пытаясь найти безопасную ложь, но каждая версия казалась хлипкой и фальшивой под его пристальным взглядом. Она замерла, беспомощно сжимая пальцы на коленях. Педри увидел эту панику, это замешательство. Он глубоко вздохнул, и его плечи опустились, будто под тяжестью невидимого груза. — Ладно, — сказал он с лёгкой, уставшей усмешкой, отводя взгляд. — Я понял. Это не моё дело. Извини, что влез. Он не стал ждать ответа. Собрав свой поднос, он поднялся и ушёл, оставив её одну за столом с недопитым стаканом воды и комом ледяной тяжести в горле. Она долго сидела, не двигаясь. Потом медленно, сдавленно выдохнула и откинулась на спинку пластикового кресла, запрокинув голову. Потолок кафетерия был усеян скучными белыми панелями. Она смотрела на них, чувствуя, как внутри всё пусто и холодно. Она только что сделала то, что должна была сделать. Отгородилась. Защитила операцию. Оттолкнула человека, который, казалось, предлагал что-то настоящее, простое в этом море лжи. И почему-то эта маленькая тактическая победа отдавалась в душе сокрушительным, глухим поражением.