Звёздочки на щёчках

«— Да, признаюсь, — сказал он потом, теребя усы, —

мне стало досадно, что никогда ни одна женщина меня так не любила».

М.Ю. Лермонтов «Герой нашего времени»

      — Никуда я сегодня не пойду!       Я безутешно кричу и кидаю «Герой нашего времени» в стену. Всё! Все мне надоели!       Книга приземляется прямо на кровать и чуть не сшибает подругу. Увернувшись от сокровища русской прозы, она пробирается сквозь кучи разбросанной одежды и зажимает меня в объятия, в которых я почти не могу дышать. Да что это за смена такая! Зачем я только увязалась вместе с Ланой ехать? Одни проблемы.       — Я туда приду и опозорюсь, — шмыгаю носом я.       — Бэл, ну что ты себя накручиваешь?       — А что мне? Раскручиваться что ли?       Выныривая из объятий подруги, я рыдаю ещё сильнее. Да, дискотеки в лагере они такие. Тяжёлые. А особенно, когда очень хочется потанцевать медляк с мальчиком из отряда. И особенно, когда вы полностью не подходите друг другу. Я плачу, не раскрывая глаз. Нутром чувствую, что мой корявый макияж расплылся по всему лицу. Глаза так страшно открывать. Ещё прямо напротив зеркало, а в нём моё страшное заплаканное лицо и не самое изящное и женственное тело.       — Бэлочка, моя хорошая. Всё, хватит. Давай-ка, садись, сейчас мы всё решим.       — Ланааа! — вою я, пока подруга усаживает меня на ближайшую кровать. Была бы здесь Лена из отряда, она бы меня убила. Закрываю короткими волосами лицо и окончательно растираю макияж. Да пошло всё пропадом.       — На, выпей.       Я поднимаю глаза и вижу Лану с протянутым стаканом с водой. Надеюсь, там очень много валерьянки. Выпиваю залпом и отдаю ей стакан. Холодная вода остужает мой пыл, и я оседаю, неприлично громко икнув.       — Лучше?       — Что ты туда добавила? — допивая последнюю капельку, спрашиваю я.       — Настоечку мне на такой случай тётя положила. Давай-ка, вдох-выдох. Сейчас мы будем тебя заново собирать. Ещё раз, вдох-выдох, — Лана тараторила и тараторила, параллельно доставая свой чемоданчик с косметикой. Он у неё такой огромный и голубой, так ещё и со снежинками. Конечно, фигуристкам нужно много косметики.       — Сядь на пол. Мне на кровати неудобно.       — Как скажешь, — тяжело ворочая языком, бурчу я.       Я буквально скатываюсь с кровати на пол, а Ланочка садится напротив меня. Достав много влажных салфеток, она начинает быстро стирать макияж, размышляя под нос, какой макияж мне лучше сделать. Холодная салфетка чуть-чуть охлаждает мои горячие щёки. Я закрываю глаза и в это время из раскрытого окна комнаты слышу объявление диджея: «Второй отряд приглашается на второй ужин».       — Прошла половина дискотеки, — с ужасом шепчу я.       — Всё успеется, — успокаивает меня Лана, с усердием протирая моё лицо. — Сейчас всё решим и накрасим. Ты ещё у меня засияешь, как снежинка на свету.       Я киваю, и мицеллярка попадает мне прямо в глаз. Тут же начинает всё щипать. Я сжимаю край футболки и стискиваю зубы. Рабочая привычка, если можно так сказать.       — Щиплет что ли? — пугается Лана.       — Угу.       — Потерпи, чуть-чуть осталось, — заверяет подруга и, протерев под глазом, благополучно кидает салфетку куда-то на кровать.       Последствия бури убрали, хоть чуть-чуть можно порадоваться. Потираю щиплющий глаз и ёжусь от сквозняка с окна. Надо бы его смотреть, а то мотыльки с комарами налетят.       Пока я поднимаюсь и захлопываю раскрытую форточку, подруга достаёт множество тюбиков. Я снова сажусь напротив неё, и Лана начинает наносить всё мне на лицо. Полностью доверяю ей, потому что с макияжем у меня не самые приятные отношения. Не думаю, что мои орлиные брови и румяна на всё лицо выглядят очень презентабельно.       — Так, а сейчас не вертись, — Лана аккуратно начинает растушёвывать тональник по моему лицу, прикусывая губу. Между бровей у неё появляется небольшая складочка, а сама подруга серьёзно и сосредоточено малюет моё лицо.       — Лан, а если он мне откажет?       — С чего бы вдруг?       — Ну, я такой гномик по сравнению с ним. Дай Бог, до плеча ему достаю. Ещё вдобавок краснею постоянно и плачу. Как пятиклашка, в старшеклассника влюбилась. А он…       — А он, если не дурак, тебя и такую пригласит на медляк, — уверенно отвечает Лана, открывая новый флакончик с чем-то.       — Нет, ты не поняла, мы просто очень разные… Он — Мистер лагеря. Герой смены, а я?       — А ты Бэла, и что с этого? Я про него не знаю, но ты у меня самая лучшая.       — Не знаю, — рассеяно отвечаю я, смотря на свои полные бёдра. Не девочка, а тумбочка настоящая. — Ему принцесса рядом нужна. Вот ты у меня очень изящная, утончённая, женственная. Настоящая принцесса. Девочки с твоего фигурного катания тоже женственные. В экстренных ситуациях собраться можете и снова сияете. А я на своем каратэ только ногами и машу и сопли вытираю.       — Бэл, если бы ты поближе познакомилась с этими фигуристочками, то про их женственность не говорила бы. И с чего ты вообще всё это взяла? Он не принц, и женственность — не главное. Ты вот очень добрая. Искренняя.       Не знаю, что сказать на это. Просто пожимаю плечами и замолкаю. Ещё минут десять мы сидим молча. Тем не менее, Лана уже приступает к последним штрихам макияжа, нанося на губы красноватую помаду, и ведёт меня к зеркалу.       — Как тебе? — улыбается своей работе Лана. — По мне, шедевр. И коричневая тушь к твоим глазам подходит.       Хлопаю около зеркала глазами и не могу выдавить не слова. Лана — Волшебница. Потому что то, что я сейчас вижу — просто чудо.       — А теперь, моя Золушка, выберем тебе наряд, — подруга откидывает светлые пряди назад и открывает шкаф. Она не смотрит на штаны и костюмы и сразу начинает рассматривать свои юбки и платья. По моей спине пробегает холодок, и я сглатываю неприятный ком в горле.       — Может, я в своём пойду? — шепчу я, но Лана пропускает это мимо ушей.       — Не смеши мои коньки. Ты в своих балахонах из комнаты даже не выйдешь. Ну-ка, померь голубое. Я в нём ещё никуда не ходила. Тебе должно пойти.       Я смотрю на голубую ткань, которую протягивает мне Лана, и обречённо вздыхаю. Без лишних споров, потому что Лана меня всё равно переиграет, снимаю футболку и штаны, оставаясь в одном белье, и натягиваю поверх платье. Я ожидаю всего: что оно на меня не залезет, что я буду в нём, как вареная колбаса или как бабка. Зажмуриваюсь перед зеркалом, а Лана восторженно визжит и хлопает в ладоши.       — Ты же моя Золушка. Моя звёздочка! Ой, давай ещё кулончик со звёздочкой. И духи с цитрусом! Точно, у меня же ещё глитер есть в виде звёздочек! Сейчас-сейчас!       Лана начинает носиться по комнате, ища все вещи, а я пересиливаю себя и открываю глаза перед зеркалом. Мамочки… Платье село на меня довольно неплохо, а волосы растрепались в причудливую, но симпатичную причёску.       Лана подлетает сзади. Пшикает меня сладковатыми духами, от которых я резко чихаю, и бережно застёгивает цепочку со звёздочкой. Мне кажется, что это всё, но Лана ещё наносит тот самый глитер со звёздочками. Они легонько переливаются на свету, образуя созвездия на моих щеках. Я смотрюсь в зеркало, и это выглядит волшебно. Невероятно волшебно. Подруга оттряхивает руки и любуется своей работой.       — Ну, звезда, — восхищённо произносит она. — На ноги свои кеды надень. Я, конечно, сегодня фея-крёстная, но даже у меня для такой роскоши подходящих хрустальных туфелек нет.       — Спасибо, Ланочка. Спасибо! — визжу я и кидаюсь подруге на шею. Она гладит меня по волосам и открытым плечам, покачиваясь из стороны в сторону. Спасибо, что у меня есть Лана, спасибо, что мы дружим. Без неё я бы пропала.       — Бэла, моя Бэла. Всего хорошего тебе с твоим Печориным.       — Печориным? — переспрашиваю я.       — Ай, точно, ты ведь «Героя нашего времени» выкинула. В общем, всего хорошего тебе с твоим Григорием. Ни пуха, ни пера.       — К чёрту! — киваю я, обнимая её сильнее.       — На дискотеку!       Наскоро обувшись, мы выбегаем из корпуса и идём к платцу. На улице уже стемнело, а младшие отряды пошли спать. Я вытягиваю шею и высматриваю глазами его. Хотя, его и за километр увидеть легко: на голову выше всех ребят.       Гриша Романов. Я вижу его, и сердце замирает. Сжимаю ладошки в кулаки и напрягаюсь, но тут же ругаю себя за это. Бэла, расслабься. Ты не на бой выходишь. Ааа. Как сложно.       — Вон твоя водонапорная башня стоит, — смеётся Лана.       — Вижу, — еле слышно шепчу я, потому что у меня перехватывает дыхание. Он стоит в нашем отрядном кружочке и покачивается в такт музыки. Яркие фонарики бегают по его силуэту, а выгоревшие на солнце пряди слишком светлые для темноты летней ночи. Какой же он красивый. Мамочки, какой же он красивый. У меня подкашиваются колени, кажется, я сейчас упаду.       — Ну, пошли. Как там у каратистов говорится, чтобы бой начать?       — Лан, я не буду с ним драться.       — Хочешь, я подерусь? — смеётся подруга, а потом аккуратно проталкивает меня через толпу танцующих ребят. — В общем, сделаем так: ты встаёшь рядом с ним, а я напротив тебя. Если что, смотри на меня.       — А почему не со мной?       — Ну как это будет выглядеть, Бэл? Ты болтаешь с ним и на меня оборачиваешься? Давай, Бэла! Вперёд! Раунд двенадцатый. Или какой там у нас день смены?       Лана проталкивается в отрядный круг, и я не успеваю глазом моргнуть, как останавливаюсь рядом с Гришей.       — У тебя всё получится, — шепчет мне на ухо Лана, а потом убегает на другую сторону. Она останавливается возле вожатой и подмигивает мне. Теперь я — один в поле воин.       Почти кожей ощущаю близость Гришы. Я замираю, как статуя, пока все танцуют. По руке начинают бегать мурашки, и я незаметно кошусь в его сторону. Он улыбается, пританцовывая под очередную песню. Кажется, мурашки уже бегают не только по рукам, но и шее. Вдох-выдох. Я вслед за ним начинаю покачиваться из стороны в сторону, но не рассчитываю одного: не надо было начинать в противоположную сторону. Буквально через пару секунд мы касаемся друг друга руками. От этого прикосновения у меня душа уходит в пятки. Чувствую, как уши уже начинают гореть от смущения.       — О! Белка, ты всё-таки пришла? — поворачивается ко мне Гриша.       Я буквально таю от его взгляда. Это стрела в самое сердце.       — Ну, да, — не нахожу слов я и еле выжимаю самый банальный ответ.       — Тут уже половина прошла. Наверно, с подругой красилась? Ой, а что у тебя на щеках блестит? — Гриша наклоняется ко мне, чтобы поближе рассмотреть, а меня как парализует.       — Звёздочки.       — Какая прелесть, — улыбается Гриша, ещё ближе наклоняясь.       Его взгляд бегает по моему лицу, останавливаясь то на одной щеке, то на другой.       — Знаю, — бормочу под нос я.       Ужас. Что я сейчас ему ответила? Надо было просто спасибо сказать. Хочу зажмуриться и сжать кулаки, но не могу. Бэла, ты не перед боем. Бэла, всё хорошо! Бэла!       Он смотри на меня своими всегда грустными карими глазами. В них бегают чёртики. Ну, то есть огоньки. Хоть бы у меня щёки не красные были. Хоть бы не красные! Он же прямо на них смотрит.       Меня начинает бить озноб, кажется, температура поднимается. В общем, стою я, как на эшафоте. Перевожу взгляд на Лану. Наш немой диалог настолько бессмысленный, что его даже описать невозможно. Она мне моргает. Я ей моргаю. Она — два раза. Я — два раза.       От всего этого кошмара и одновременно мечты меня спасает только внезапно включившаяся танцевальная песня. Гриша отлипает меня, и я глубоко вдыхаю прохладный воздух. Смущение и это глупое очарование остаётся вокруг, но уже не так сильно давит.       Диджей делает песню погромче. Все визжат, и наш отрядный кружок начинает прыгать под ритм танца. Некоторые девочки включают камеру, кривляясь и снимая всё вокруг. Лана тоже достаёт телефон, снимая сначала себя, а потом нас. Да, незаметность — точно не её сильная сторона, потому что Гриша тут же начинает корчить рожицы прямо ей в камеру.       — Белка, давай тоже! — кричит он.       Три секунды прогрузки, кивок Ланы, и потом я вместе с Гришей начинаю неуверенно показывать язык и закатывать глаза на камеру. Лана настолько солнечно улыбается, что, кажется, даже вспышка на камере не нужна. Постепенно музыка меня раскачивает, и первый раз за этот вечер я немного расслабляюсь. Просто прыгаю и дурачусь со всеми. Правильно говорят, что человек — существо стадное. Куда все, туда и я.       Играют самые популярные биты, и мы на камеру всем отрядом кричим слова песни. Не успеваю понять, когда моя ладонь оказывается в тёплой руке Гришы, и от этого снова бегут мурашки. Не останавливаюсь, продолжаю прыгать с ним вместе. Стеснение снова охватывает с новой силой. Мои руки холодеют, но его ладони такие тёплые. Такое необычное чувство бабочек в животе от этого. Воздушное и летящее. Мурашки не обманывают. Мне кажется, мы прыгаем почти до небес. Смущение и радость захватывают меня с ног до головы. Но самое страшно — падать с небес на землю. Где-то из толпы слышу крик девочек:       — Бэла, мотылёк!       Все девочки начинают визжать, и я тоже. Прямо на моих щеках оказывается огромный мотылёк. Меня охватывает такой дикий ужас. Я прыгаю, громко визжу, размахиваю во все стороны руками, но не могу его скинуть.       — Снимите! Снимите! Снимите!       Я кричу это так громко, что все вокруг оборачиваются. Мотылёк застревает в липучем глитере и никак не улетает с лица. К глазам подступают слёзы страха, и я наконец-то смахиваю это чудовище. Учащённо дышу и вдруг замечаю ужасное. Это осталось у всех на видео! Это все снимали! Это все запомнили!       Пытаюсь сдержать слёзы, но когда вижу включённые вспышки и испуганные лица, уже ничего не получается. В носу начинает щипать, а нижняя губа подрагивать. Я оглядываю ребят с включенными вспышками и камерами, но мой взгляд останавливается не на них. Гриша испуганно смотрит на меня. Он всё видел. Он. Всё. Видел. Щёки заливаются, и мне становится очень жарко. Это позор. Позор. Позорище!       Слёзы начинают стекать по лицу, и я просто убегаю. За корпус, в темноту, из лагеря. Мне хочется просто пропасть. Бегу, не разбирая дороги. Реву и бегу. Слёзы застилают абсолютно всё. Не вижу ничего. Темнота, слёзы и мой ужасный позор. Случайно спотыкаюсь на каком-то камне и падаю лицом вниз. Всё платье моментально становится грязным. Чувствую острую боль в коленке, но поднимаюсь и иду дальше. Размазываю слёзы, макияж и грязь по лицу. Страшилище, а не девочка. Ничего меня не сделает ни красивой, ни нормальной.       Останавливаюсь я только около отрядной беседки. Сажусь на лавку и реву в голос. Я растираю слёзы грязными руками, а в голове повторяется этот позор. Какая я неудачница, какая я глупая, какая никчёмная!       По коленке стекает кровь. Я вою ещё громче, как вдруг из темноты слышится хруст веток и отборные ругательства. Поднимаю лицо, стирая пелену с глаз, и пытаюсь высмотреть кого-то в темноте, но я даже своих рук не вижу. Тело трясётся, и мне стоит огромных сил выдавить нормальные слова.       — Лана, это ты? — надрывающимся голосом кричу я. Хоть бы это была Лана. Или хотя-бы вожатая. Ни хочу видеть ребят. Стыдно. Противно.       — Это Гриша!       Из жара меня бросает в холод, а потом обратно. Только не он. Только не сейчас.       — Уходи! — кричу я, надеясь, что он меня послушает. — И позови Лану, пожалуйста.       — Лана не придёт. Я её остановил.       Слышу приближающиеся шаги, а потом грохот примерно в том месте, где я упала. Теперь и Гриша ещё себе что-то разбил. Ужасная смена. Ужасный лагерь. Ужасная я.       — Очень больно? — заикаясь, спрашиваю я, пытаясь высмотреть Гришу.       — До свадьбы заживёт, — отвечает он, заходя наконец-то в беседку. — Ты как?       — Пойдёт.       — А чего убежала-то?       — Это позор. Я — позор, — выпаливаю я, но тут же замолкаю.       Да, правильно Бела. Позорься до конца. Чтобы он тебе потом в глаза не захотел смотреть. Чтобы он потом на тебя пальцем показывал. Давай. Чего мелочиться.       — Ты чего? Это не позор. Это же могло с каждым случиться. Я вот тоже насекомых боюсь. Я бы ещё хуже завизжал, если бы на меня мотылёк сел, честное слово. Кто тебе вообще про позор сказал? Мы его с пацанами прижмём, — шутит Гриша, пытаясь разрядить обстановку.       — Сама знаю.       — А я так не думаю.       — А я думаю, — бросаю я, утирая слёзы.       — Ну, если так думать, то и в могилу свести себя недолго, — не вижу, как Гриша пододвигается, только чувствую, как он легонько берёт меня за руку. Ладони у него все содраны. И всё из-за меня.       — Почему ты не на дискотеке? — спрашиваю я уже спокойнее. Глаза уже привыкают к абсолютной темноте, и я различаю силуэт Гриши. Волнение внутри постепенно успокаивается. А его тёплая рука гладит меня по тыльной стороне ладони.       — Потому что ты здесь, — как ни в чём ни бывало отвечает он. — Как я могу оставить мою любимую Королеву драмы в беде?       — Королеву драмы? — улыбаюсь я сквозь слёзы.       — Конечно, Белка. Королева драмы. Кто же ещё будет громче всех кричать название отряда, плакать из-за мотыльков и обижаться на прозвища?       — Я же уже не обижаюсь на «Белку».       — А в начале смены обижалась, — посмеивается Гриша. — На самом деле, мне очень нравится, как ты чувствуешь. Мне даже иногда кажется, что я бесчувственное бревно на твоём фоне. Ты такая искренняя.       — Да я просто плакса, — отнекиваюсь я.       Но Гриша меня перебивает:       — Не плакса ты. И ты это, не думай больше так. Ты чувственная и искренняя. А искренность всегда цепляет. Тебе никто это не говорил? Поверь, никому не нужна красотка на миллион, у которой эмоции — это только фальшивые улыбки.       — Я тебе верю, — тихо шепчу я, вдумываясь в его слова.       Так странно они звучат, но я почему-то начинаю в них верить. А может, это всё потому, что мне это уже сказали два человека за вечер. А может, всё дело во мне? Нет смысла в этой красоте и изяществе, если ты не умеешь чувствовать. И как же мне повезло, что я могу любить кого-то так сильно.       Мне больше не хочется плакать. Я держу за руку Гришу и безоговорочно верю ему и всем-всем, кто меня любит. Задираю голову и через решетчатую крышу вижу звёзды. Как так быстро может успокоиться буря внутри? Не знаю.       С дискотеки слышится объявление диджея о последнем медленном танце, и включается «Знаешь ли ты» МакSим.       — Самый грустный медляк. Не люблю его, — тихо шепчет Гриша.       — Мне он тоже не нравится.       — Белка, — Гриша сжимает мою руку сильнее, а я замираю, — можно Вас пригласить на последний медленный танец?       — Как скажете, Григорий.       Мы встаём с лавки и пару секунд и не сразу понимаем, куда положить руки. Первый раз за всю смену я решаюсь на первый шаг и кладу руки ему на плечи. Слышу тихий смех Гриши и чувствую его тёплое прикосновение. Мы качаемся под самые грустные строчки. И мне сейчас хорошо и спокойно.       — У тебя звёздочки на щеках сияют, — говорит Гриша.       — Правда?       — Правда. Ты сама сияешь, и мне это безумно нравится. Ты мне нравишься.       И мне не нужно ничего больше. Над моей макушкой слегка взволнованное дыхание Гриши, и мне совсем неважно, что там было у Лермонтова в оригинальной истории. Был Григорий с Бэлой или нет. Мой герой уже со мной, и у меня по-настоящему хорошо на душе.