Зачем?

      Закатные лучи настойчиво прорывались в окна квартиры, деловито лапая содержимое комнат. День был плотный, нагруженный, поэтому спать собирались уже сейчас. Приглушив пару банок пива, мужчины лежали в постели, глядя в телефоны, будто бы и вовсе друг друга не интересовали. Илья, повинуясь очередной просьбе, листал свои рилсы в наушниках, щурясь от солнца, потому что лежал к нему лицом. Дима же молча листал инсту, пробегая незаинтересованным взглядом по сотне фотографий знакомых людей. — А я тебе, кстати, говорил, кого следующего на "свояка" позову? — Коваль лениво посмотрел в стену, ожидая, когда тот переспросит.       Но Сатир не переспрашивал, застопорился, борясь с собой внутри. Искушение, подавляемое слишком долго, взяло верх. Он перелистнул видео и замер. "— И после этого свидания чувак мне вот так руку протянул и сказал: "Брат, ты мой лучший друг. С этого дня ты мой лучший, топ один друг. Спасибо тебе за всё, проси всё что хочешь, если надо". После этого мы больше не общались. — Почему? — Не знаю. Я не знаю. Я до сих пор хочу с ним встретиться, просто спросить — почему. Неужели на друга не найдётся пять минут? Значит что-то не так? И я задавался вопросом, может я что-то сделал не то. Но нет. Я знаю, что я честно дружил, что я честно летал к нему в Новосибирск. Ну, я был честен, с ним. Я был настоящим. Просто так произошло. — Давай обратимся к Сатиру. Сатир, пожалуйста, позвони Микки, пообщайтесь. Гордость не порок. Пацаны, я прошу вас, пообщайтесь, пожалуйста. Давайте жить дружно. — У меня был друг, близкий друг, я знал его дочь, я ел с ним, блять, с одной тарелки, я с ним проходил какое-то время этапы вместе, и тут с нихуя, он просто пропадает. Человек, который мне говорил: "Ты мой брат", пропадает, там, не берёт трубки, избегает меня. Это нормально абсолютно, что я такой: "А че случилось?". Наоборот, я был бы гандоном, если бы я сказал: "А, понятно". Нет, все люди нормальные, что-то случилось, я хочу знать, что. То есть, мне просто хочется сказать: "Бро, что произошло?" Всё, это нормально. Ну, типа, ну не знаю, я так к людям отношусь, а что мне, всех нахуй посылать? Типа для меня там, я не знаю, люди — это вообще самое важное в жизни."       Илья выронил телефон, ощутив, как мелко задрожали пальцы. Он много месяцев пролистывал всё, где мелькал Микки, несмотря на то, что не отписался от него нигде. Его ужасно пугала мысль, что если задержит взгляд на этом лице хоть на секунду дольше, чем нужно, чем можно, то накатит, нахлынет волной, что невозможно будет ничего исправить. И прямо сейчас это случилось. Внутри образовалась тяжесть, такая невыносимая, что захотелось свернуться в клубок и зарыдать, как ребёнок, заорать, выдирая с головы волосы. Глаза защипало, пародист поднял взгляд на стену, стараясь проглотить подступающую тошноту. — Алё, — недовольно буркнул Дмитрий и пихнул того локтем, — Говорил или нет?       Но ответа не последовало снова. Сатир боролся, стараясь ограничиться нервным подрагиванием, которое начинало перерастать во что-то, больше напоминающее срыв или зачаток панической атаки. Перед глазами поплыло, когда видео уже в третий или четвёртый раз началось заново. Этот голос, перетекающий из спокойного в непонимающий, обречённый, лицо, меняющееся, изученное когда-то до самой незаметной родинки, ставшее теперь таким чужим и отстранённым. — Илюха, — комик вытащил из уха Шабельникова наушник и надулся от раздражения, — Я с кем разговариваю вообще? — А? — он моментально выключил телефон и повернул голову, надеясь, что выглядит более менее адекватно. — Я тебе говорю!.. — начал было Дима, но, заметив слезящиеся глаза, поубавил пыл, — Ты чё? Опять какое-то пиздец душераздирающее видео про собачек увидел? — иронизировал он с лёгкой улыбкой. — М, нет, нет, ничего такого, — замотал головой Илья и вытер лицо, — Это я так… Зевнул просто, — кривовато приподнял уголки губ. Сердце колотилось быстро, аж в ушах отзывалось и дышать всё ещё было слишком тяжело. — Да что ты пиздишь, блять, — усмехнулся тот, — Что там у тебя? — Ничего, я же сказал, — пожал плечами пародист.       Дима закатил глаза и осторожно забрал из чужих рук телефон. Сатир на мгновение вцепился в него, что есть сил, но тот запросто выскользнул из запотевших ладоней. Коваль ввёл пароль, покосившись на Илью и, отключив наушники, решил оценить степень трагизма увиденного. Вновь услышав голос Миши, Шабельников неосознанно сжался и отвернул голову. Ему хотелось закрыть уши, выбежать из комнаты, из окна выпрыгнуть, чтобы только не слышать этого снова, слов, которые точно тупые ножи с усилием втыкали в свежее сало.       "Неужели на друга не найдётся пять минут?"       Слеза непроизвольно скатилась по щеке. Пародист стёр её и дотянулся рукой до банки пива, допив остатки. — Я думал, вы ещё общаетесь, — Коваль закрыл видео и глянул на Илью, — Он не пиздит?       Тот молчал, и Диме не составила труда догадаться, что ему стыдно. Ужасно стыдно, хотя он вообще не видел Сатира в таком странном состоянии никогда и нужно было оперативно что-то сделать. — Нет? — спросил комик, снова ткнув мужчину локтем. — Нет, — с усилием ответил Шабельников и сделал глубокий вдох. — Нихуя. А чё, ты реально просто так его заигнорил? — усмехнулся, — Или у вас конфликт какой-то был, а он просто говорить не хочет? Я не знал, что вы, ну… Всё. — Дим, хватит… — Нет, ну правда. Ничего же непонятно, сидит весь несчастный. А ты расскажи! Я сплетни люблю собирать, — взбодрился Дмитрий, — Я же тоже смотрел, когда вы год назад стримили. Лупидрупи или что там у вас было? — Дим… — Что "Дим"? Вы так круто общались, ну прям братская хуйня. У меня это ещё такое чувство вызывало, знаешь!.. — Хватит, — ещё резче прервал его Илья и скривился то ли от раздражения, то ли от ещё какой-то эмоции схожей с болью, — Всё он правильно говорит. Мы прекратили общаться, потому что я так захотел. И, конечно, это некрасиво, но так… Лучше, — слово это далось ему с таким усилием, что он весь содрогнулся от сдерживаемой истерики, которую всё пытался унять. Не хотел подчиняться эмоциям, не хотел расковыривать рану, не хотел выбивать пыль правды из старого ковра, но она поднималась сама, лишая кислорода. — Нихуя, ты драмы нагнал, — Коваль улыбнулся, стараясь сгладить углы. Не осознавал масштаба трагедии, потому что для этого и повода не было, разве что странная реакция. Ну и пусть, устал, выпил, бывает, — Расскажи, как было. Мне-то расскажи! — обиженно сложил руки на груди. — Не хочу, ты всё слышал, — до последнего отмахивался пародист, всё ещё стараясь унять внутренний зуд. — Да что за тайна такая, Илюх? — содрогнулся Коваль, — Ты мне не доверяешь? В глаза мне посмотри, — он заправил волосы за уши, — Я что, блять, ну, не знаю, не заслужил услышать? — Да при чём тут ты вообще? — огрызнулся Сатир, — Я не понимаю, что ты хочешь. — Хочу услышать историю от твоего лица, — кивнул Дмитрий, — Я, вообще, честно, в ахуе, что ты сам ещё ничего не рассказал за столько времени. Мне казалось, что я хорошо тебя знаю… "Не знаешь, — подумал Илья, сжав кулаки, — Вообще не знаешь…" — Ну, окей, — недовольно фыркнул и сел удобнее, — Мы общались долго… Да, общались, общались, а потом всё стало как-то слишком странно…и… Я понял, что надо это всё сворачивать, — Сатир мечтал рассказать всё как можно скомканнее, общими словами, чтобы Дима просто отстал, чтобы спрятаться от пристального взгляда светлых глаз, — Я отдалился, мы стримить перестали почти… А потом я встречался с Катей и… Ну, у нас не было как такового конфликта и… Да, блять, я его просто заигнорил, — сорвался почти на крик, затараторив, — Чтобы сократить контакт, просто взял и перестал отвечать!       Комик поджал губы и слегка нахмурился. Он понимал, что Илье неприятно, что для него это что-то значимое, чем он не хочет делиться. Что-то более важное, чем предыдущие отношения, о которых он с охотой рассказывал уже несколько раз. — Ну и чё ты так смотришь? — недовольно заскрипел пародист. — Потому что ты врёшь. — Да, и что? — он зарылся пальцами в собственные кудри и отвернул голову, тяжело вздохнув. Тошнота накатывала внутри, а глаза начинало щипать по второму кругу, — Вру, потому что… Не могу смириться с тем, что я сделал, — полушёпотом проговорил с усилием и закусил губу. Боль внутри нарастала, сплетаясь с напряжением в плотную ткань, которой душили, сжимая горло, — Он мне не друг, — сдавленно добавил, жмурясь, — Мы… Мы были вместе почти два года.       Дима опешил и даже рот открыл, совершенно не ожидая такого расклада. Теперь он тоже вдруг ощутил прогорклый привкус осознания, что кажется образ привычного Сатира не настоящий и не такой уж искренний. — Что? — выдавил Коваль и даже повеселел, — Подожди, то есть… Ты его трахал? — усмехнулся и, расположив руку на чужом плече, потряс его. — Ну почему сразу я?.. Он меня тоже, — улыбнулся вдруг Илья, но тут же осознал, как ужасно это обсуждать со своим партнёром и напрягся, выпрямившись, — И вообще… Достаточно информации? — Нет, конечно! Ты чё, дурак? Я хочу знать, про Катю ты вон скок раз пиздел, а тут ни слова, это ну, как-то… Непорядок, — закивал Дмитрий, хотя внутри стало противненько. — Господи, — вздохнул мужчина, — Ну… У нас всё было норм… Всё, как у всех в их первых пидорских отношениях… — медленно говорил, будто всё ещё надеясь, что Дима отстанет или что тревога внутри утихнет и его перестанет трясти от ужаса, — Они были почти здоровыми, — в шею кольнуло от лжи. — Такое бывает вообще? — усмехнулся Коваль и вскинул бровь. — Ну… — Илья отвёл взгляд, — Были, конечно, сложности, но, блять, у кого их нет?       "Илья открыл глаза, почувствовав, что тяжесть усилилась, стала мешать дышать, но сразу улыбнулся, увидев, что Михаил просто придвинулся, расположив на нём свою голову. Ранние, едва проснувшиеся солнечные лучи выглядывали из-за высоких домов, вскользь ныряя в незашторенное окно, ослепляли, щекоча нос. Сатир осторожно провёл ладонью по черным, торчащим волосам и сделал вдох глубже. — Тяжело? — хрипло спросил Микки, чуть шевельнувшись. — Нормально, — шёпотом ответил тот, повторив движение, но в этот раз опустил руку почти на шею, — Почему не спишь? — Случайно проснулся, — каскадёр всё же отстранился, лег чуть выше, так, что голова его теперь лежала на чужом плече, — Увидел ещё, что ты на краю один лежишь… Решил, что надо исправить, — лениво хмыкнул, не открывая глаз. — Ты как кот, — улыбнулся Илья и посмотрел на парня, ласково сощурившись, — Хороший кот, — коснулся пальцами его щеки, мягко проводя пальцем по скуле, — Любвеобильный…       Михаил промолчал, только уголки губ приподнялись. Он подвинулся, чтобы тепло руки дольше оставалось на коже, как бы потянулся за новым прикосновением. Сатир осторожно заправил его длинные пряди за ухо, уж очень нравилось ему, как мимолётно Селиванов морщится от щекотки, как тут же слегка шевелится, чтобы волосы вернулись на место и Илья повторял своё действие ещё раз и ещё, пока наконец не уберёт руку и не поцелует его куда-то в висок. Поцеловал и в этот раз, нерасторопно поднявшись на локте. Задержался на мгновение, втягивая воздух носом, и прикоснулся губами снова, а Микки обхватил его руками, повалив на себя и замер в этом тёплом, дурацком и совсем неудобном объятии. Сатир усмехнулся, перекатившись на бок, но Михаила не выпустил, прижался сильнее, ткнувшись лбом в ключицу. Ему не хотелось отпускать, он мечтал порой о вечных прикосновениях, о том, как руки Миши обвивают его спину навсегда, и тепло внутри разливается, смывая собою все невзгоды. — Мишенька, — шепнул он, скользнув ладонью по оголённым лопаткам, царапнул кожу на выступающих позвонках, — Если бы ты только знал, как я рад просыпаться рядом… Миш, — каждый раз произнося его имя, Илья ощущал, наполненность чаши любви так ярко, что вкладывал во все вариации столько нежности, сколько не испытывал ни к кому в своей жизни. Они откликались ему намного сильнее, чем тому, к кому были обращены, но даже так приятный трепет окутывал, точно желанный ароматный морской бриз вздымал льняную рубашку, оглаживая взмокшее тело.       Микки поцеловал его в кудрявую макушку и прикрыл глаза, пока Сатир наслаждался желанными минутами чистой ласки, которую парень мог принимать только в самые уязвимые минуты, что происходило не так часто, как хотелось бы, и потому момент был особенно сладок и ценен. — Поцелуй ещё, пожалуйста, — вновь пробормотал Илья, губами прикасаясь к его ключице и, когда каскадёр откликнулся, повторив своё действие, он усилил хват объятия, жмурясь от счастья, — Это так ахуенно, Миша… — Мне тоже нравится… — еле слышно отозвался Михаил, проваливаясь в сон."       Сатир поджал губы, проглатывая воспоминание вместе с головной болью. Ему не хватало воздуха, не хотелось продолжать. Он жаждал закрыть тему, выпить ещё, лечь спать и отгородиться от всего этого навсегда. Не видеть больше Миши, не поднимать этого разговора, сбежать, как он уже сбегал, и навсегда закопать этот кладезь вины и ненависти поглубже, чтобы никто и никогда его не трогал. — Такие сложности, что лучшим вариантом было просто исчезнуть? — в голосе не было укора, но ощущалось так, будто швы на свежей ране перегрызали зубами.       Сатир не ответил, потому что нечем было крыть. Он не мог просто взять и сказать, как всё было, иначе за этим бы логично последовало желание сорвать с себя кожу и повеситься на ней же, попутно выгрызая себе вены. Потому приходилось отмалчиваться, дозировано отмеряя те части истории, которыми пока мог поделиться, хотя не хотелось вовсе. Ведь для полноценного покаяния нужно было не фильтровать себя, а это означало оголиться до такой степени, что шанс остаться в одиночестве снова возрос бы до небес, перекрыв солнце. — Да, сложности были и, — Шабельников резко повернулся, глаза снова поблёскивали, а голос дрогнул, — Я буду мразью в твоих глазах, если расскажу. Я не хочу, понимаешь? Мне собственной ненависти хватает. И… его тоже. — Не знаю, мне показалось, что он тебя не ненавидит. Ему определённо больно. Теперь, когда контекста чуть больше, — улыбнулся Дима, но тут же постарался вернуть серьёзность, — То воспринимается иначе. — Ты всё ещё нихуя не знаешь, — снова ощерился Сатир и потянулся к банке с пивом, но она, опустошённая ранее, просто с мерзким грохотом опрокинулась на пол. — Я слушаю, — наконец без капли веселья сказал Коваль и смерил того строгим взглядом.       Илья тяжело вздохнул. В голове картина по кирпичикам восстанавливалась, но об неё хотелось только биться головой, пока череп не проломится и осколки не войдут в мозг. Может тогда бы он смог перестать корить, жрать себя и обгладывать кости так, как это делал бы самый ненавистный враг. — А что рассказать-то, почему я так сделал? — недовольно вздохнул мужчина, — У нас всё нормально было, почти. Как могло быть нормально, так и было. Только я любил его очень сильно, так сильно, как ни одну девушку до. Мне даже стало казаться, что я полюбил его сильнее, чем жену свою и, — он мельком глянул на Диму, пытаясь уловить эмоцию на лице. Знал, что это звучит ужасно и даже неуважительно по отношению к новому партнёру, но язык, развязанный не по собственной воле не мог быть более избирательным в выражениях, — И любовь эта, наверное, — запнулся, жмурясь. "— Алло, ну чё, брат, как дела? — Илья прижал телефон к уху плечом и стал неспешно подниматься по лестнице. — Здаров, нормально. Отснялись пару часов назад, лежу вот, откисаю, — Микки оторвал взгляд от телевизора, на котором почти без звука играл какой-то тупой сериал, который был лучше, чем уничтожающая тишина, — Сегодня похавать ходил в другое место, в столовку какую-то, недалеко от отеля. — И как? — мужчина сделал несколько шагов по коридору, стараясь не дышать очень шумно в трубку. — Заебись, — усмехнулся парень, — Нормально, как дома. Я только заебался ужасно, сегодня опять переругался со всеми… А чё, ебать! — оживился он, подскочив на ноги, — Поставили какого-то долбаёба снимать, ему режиссёр объясняет, он хуйню делает, мы объясняем, ему похуй! Ну я начал орать, мне предъявляют, мол, хули я из себя выхожу, а ты знаешь же, что меня когда пытаются заткнуть.. — Да, ты только сильнее злишься, — улыбнулся Сатир, представляя, как разъярённый Миша носился по съёмочной площадке и крыл всех матом. — Да! Ну, утомительная смена… — тяжело вздохнул и решил сменить тему, чтобы не заводиться, — А у тебя чё, ты сегодня снимался? — переключил звонок на громкую связь и, положив телефон на тумбочку, достал сигарету, поджёг кончик. Он всегда игнорировал запрет на курение в номере, просто старался не увлекаться. — Нет, я только сценарий дописал, уже для новой пародии. Отдал Владыке на проверку, пусть занимается… — А, ну хорошо, — Селиванов затянулся и тут же вздрогнул, услышав стук в дверь, — Блять, щас, погоди, — каскадёр закатил глаза, затушил сигарету и выглянул в коридор, взявшись за ручку. Дёрнул её и…       Замер, потому что в проёме увидел Илью, и рот его неосознанно раскрылся, глаза округлились. А Сатир дыхание задержал от восторга, ведь он ждал это удивление, и теперь такая реакция заставляла его широко улыбаться. — Ты… Ты чё тут делаешь? — справился с эмоциями Микки. — К тебе приехал, — ласково фыркнул мужчина и сделал шаг навстречу.       Михаил долго не думал, он обхватил шею Шабельникова руками и затянул его в номер, пнув ногой дверь, чтобы та захлопнулась, и он мог без страха, что кто-то их увидит, поцеловать Илью. Поцеловал резко, но чувственно, потому что скучал, ведь к моменту, когда он снова вернулся бы в Москву, тот уже улетел бы в Новосибирск, и пересеклись бы они нескоро. Пародист видел, как Микки грустил перед своим отъездом, хоть и старательно это скрывал, но его всё же раздражало, что впереди ожидалась продолжительная разлука. — Ты ёбнулся что ли? — отлип от него каскадёр и отошёл назад, — Ты, блять… — Пятнадцать часов на поезде, — усмехнулся Сатир, — Я знал, что ты обрадуешься, если я… Так удивлю тебя. Я номер соседний снял сразу, как ты сказал, где вы обосновались, — он провёл рукой по щеке Михаила и остановил её на тёплой, едва влажной шее, — Мне так хуёво было, когда ты пытался сделать вид, что всё норм, — он приблизился на шаг, осторожно поцеловав парня в уголок рта с нежностью, присущей ему в моменты сильнейшего очарования. — Я в ахуе, — мотнул головой тот. — Я рад, — улыбнулся Илья и, разувшись, сощурился, вглядываясь в чужое лицо, — Нихуя ты эмо-бойчик, — во фразе, что удивительно, не было ни капли даже шуточной язвы. — Да бля, — почти обиженно отвернулся Микки, — Я ебал эти подводки, — он прошёл внутрь номера и распластался на кровати, — Мало того, что они нихуя не вымываются, так, блять, ты видел хоть одного наёмника, который ходит с крашенными глазами? — обречённо фыркнул, глядя в потолок. — Нет, но тебе определённо идёт, — мурлыкнул Илья, расположившись рядом. Он приобнял Селиванова, собственнически проведя рукой по его груди, — Ты теперь ещё больше похож на вампирчика… Или на Земфиру, — хихикнул, скользнув пальцем по острому кадыку. — Да сука, — зажмурился каскадёр, скинув с себя чужую ладонь. — Вороны-москвички, — шепнул Сатир, самозабвенно прижавшись к Михаилу снова, — Меня разбудили… — мужчина очень старался попасть в тональность, в последний раз он слышал эту песню слишком давно. — Промокшие спички… — еле слышно продолжил каскадёр, накрыв сатирово запястье, переплёл их пальцы. — Надежду убили… — Илья сдержал улыбку, ощутив тепло. — Курить! — вдруг почти крикнули оба в один голос и тут же расхохотались.       Микки сел, оглянувшись на Илью, а тот так довольно улыбался, что это было слишком заразительно. Шабельников благоговейно любовался Селивановым: растрёпанными волосами, приподнятыми уголками губ, куда так приятно было целовать, подведёнными черным глазами, что создавали ещё больше контраста с голубой, словно бесконечные небесные просторы, такой очаровывающей радужкой, окаймлённой синевой, и ощущал, будто одно присутствие его заполняло всю пустоту, и ничего более не нужно было, ведь внутри и так всё дрожало и замирало, едва не проявляясь судорогами и желанием переломать парня в объятиях. — Я не помню, как дальше, — виновато отвернул голову Селиванов, поправив волосы. Илья в этот момент ещё больше подметил, что Миша отлично бы вписался в культуру косых чёлок. — Э… А! — Илья прокашлялся, — Корабли в моей гавани, не взлетим так поплаваем! — Стрелки ровно на два часа-а на-аза-а-ад, — подключился Микки, и они снова заголосили, повторяя припев.       Им нравилось петь вместе, но Сатир всегда затихал на полтона, чтобы лучше слышать Михаила, чтобы отдавать первенство, позволяя его голосу звучать чище, и оттого бурлящий гейзером восторг поднимался, щекоча нутро. Илья всегда испытывал что-то похожее, когда Селиванов делал что угодно из своих трюков или, банально, целовался. Мужчина порицал себя за фанатизм, но ничего не мог с этим сделать, был влюблён, как мальчишка, и слишком упивался тем, что может быть с Микки, что он ближе всех к самому искреннему, самому лучшему человеку, которого он когда-либо встречал. — Тебе правда идёт, — Шабельников сел рядом, глядя на подведённые глаза, — Тебе ещё нужен томный взгляд и руки на груди сложить для полноты твоего графства, — усмехнулся.       Каскадёр, поправив волосы, последовал руководству и, наполовину отвернувшись, медленно скользнул расслабленным взглядом по мужчине. И действительно родился образ неприступный, но до ужаса соблазняющий, вызывающий неописуемое животное желание. Микки поднёс пальцы к губам, будто бы у него была сигарета, и подмигнул Илье. — Ты, наверное, счастлив был в седьмом году с такими-то вкусами, — хрипло усмехнулся, сморщив нос. — Не, — отмахнулся Шабельников, — Я тогда о мужиках ещё не думал. — А что потом? — парень на мгновение посерьёзнел. — Потом я понял, что любой ты пизже всего на свете, — прошептал он и улыбнулся, сощурившись.       Михаил закусил губу, сдерживая смех и стыд, и отвёл взгляд в сторону, кулаком толкнув мужчину в плечо. — Сука, вот ты как скажешь хуйню какую-нибудь, так хоть, блять, — Микки замотал головой, явно смутившись.       Лукаво улыбнувшись, Сатир выпрямил спину, он слишком хорошо знал, что если флиртовать с Мишей ужасно клишированными фразами, то тот ломается и злится, пытаясь скрыть, что это его трогает. — Ещё скажу, — приблизился к чужому уху, обжигая его своим дыханием. Микки дёрнулся, потерев шею в месте, где пробежали мурашки, но не отодвинулся, только замер." — Она была очень удушливой, потому что… Мы разные, — продолжил, кашлянув. Воспоминание ударило заточкой под ребро, и лёгкое моментально наполнилось кровью, — Мы часто кусались по хуйне, настолько часто, что я перестал обращать внимание и в силу своей какой-то очарованности просто соглашался. Это не было мне в ущерб, знаешь, просто что-то незначительное, лишь бы он лишний раз самодовольно улыбнулся.       Коваль кивнул, стараясь сделать нормальное лицо, ведь испытал навязчивый внутренний дискомфорт, который был свойственен и понятен. Они встречались всего полгода, но он уже понимал, что Илья об их отношениях вряд ли бы смог так отзываться в будущем, и это неприятно шевелилось в животе. — И иногда это было очень… — Сатир мечтательно приподнял уголки губ, но тут же собрался, вновь глянув в окно. Солнце уже закатилось, сумерки поглощали небо, — Ладно, это неважно. В какой-то момент я стал думать, что всё как-то странно выходит. Точнее, что всё как-то слишком, — он глянул на комика, — Я таскал его почти на все съёмки, даже если он не участвовал, то сидел на плейбэке, уже все знали, что если приду я, придёт и Миш… Микки. Мы практически жили вместе, каждый день виделись, и я стал чувствовать, что… Блять, как бы это так сформулировать, — пародист взялся за голову и дёрнул себя за волосы, ощутив новый прилив слёз. В горле снова запершило, а уголки губ дрогнули, — В общем, мне стало тяжело. Его стало слишком много, точнее нет, — голос дрогнул вновь, и Шабельников замолк, задержав дыхание.       Дмитрий внимательно осмотрел его и вздохнул, потому что слишком плохо у Сатира получалось скрывать ту нежность, с которой он вспоминал это всё. Возможно, боль, разрывающая изнутри, мешала сосредоточиться на настроении подачи информации, но это не снимало ответственности за неудобство, которое он причинял Ковалю. Так распинаться о своём бывшем, когда мог сказать по делу в пару предложений… — Я пытался убедить себя в том, что он виноват, что в нём вся проблема, потому что, ну не может же так получиться, что я сам страдаю из-за обилия своей же блядской любви? — развернулся Илья с новым рвением поделиться. Выглядел он уставшим, а покрасневшие глаза не предвещали хорошего конца, — А я как пацан был, понимаешь? — схватил того за плечо, — Как пиздюк в своём самом тупом проявлении, — взмахнул рукой, — Какая-то, блять, идеализация, как будто бесконечный конфетно-букетный период! "— Ты посмотри! — воскликнул Михаил. Илья успел только голову поднять, как тут же вздрогнул от грохота рухнувшего на землю электросамоката, — Посмотри, Илюха! — Блять, — затормозил Сатир и с меньшим пренебрежением отнёсся к технике, поставив транспорт на подножку, — Я понял, почему тебе аккаунты блокируют, — мотнул головой. — Да ебать, — нахмурился Микки, — смотри, говорю!       Шабельников наконец сосредоточился на окружении и замер: тропинка виляла дальше, огибая стройные деревца, и заканчивалась у спуска к реке с редкими мостушками. Солнце уже не оглушало зноем, зато душистыми травами пахло куда сильнее, чем в парках, и тишина, непривычная, не свойственная для столицы, ласково принимала в свои объятия всех желающих. Флейтовыми трелями заливались птицы, перелетая с веток, шурша листвой и хлопая крыльями. Селиванов выжидающе улыбался, стараясь прочитать эмоцию мужчины, пока тот просто вслушивался, впитывая атмосферу. — Красиво, — наконец проговорил Илья полушёпотом, будто побоялся вспугнуть это зыбкое умиротворение природы, возможность наблюдать которое выдавалась не так уж и часто. — Конечно красиво, — усмехнулся каскадёр и взял того за предплечье, дёрнув за собой.       Сатир поддался, широко зашагав по протоптанной дорожке. Под ногами стрекотали, зудели насекомые, стараясь перекричать друг друга в беспорядочной симфонии, потерявшей всякий баланс. Неспешно разглядывая пейзаж, пародист в который раз пришел к мысли, что практически всё, что ему показывал Миша, вызывало у него какую-то необъяснимую симпатию и такое лёгкое принятие, что непонятно, оттого ли это, что у Селиванова прекрасный вкус во всём, или Илья просто готов беспрекословно впитывать всё, подаваемое его любимым.       Микки подвёл его к реке и довольно сложил руки на груди, ожидая реакцию. Шабельников глянул на своё отражение, за которым в полупрозрачной воде смешивались огромные, пышные облака с просвечивающимися травинками, продирающимися сквозь ил. Мелькнула рыбка размером с пол мизинца, и разводы зашевелились, искривив всё изображение. — Ты тут был раньше? — Илья повернулся. — Пару раз, — кивнул парень, — хорошо, тут людей мало и места много. Можно не париться и ходить в одиночестве часами… Думать. — Сыростью пахнет, — заулыбался он. — А хули ты хотел, речка, — развёл руками Михаил и задрал нос, — Романтично вообще-то! Можем туда, подальше за деревья уйти или сесть прям здесь, — сразу после этих слов каскадёр оглянулся и, заприметив лавочку в нескольких шагах от себя, плюхнулся на неё, развалившись.       Илья молча сел рядом, небрежно толкнув чужие ноги. Он ещё раз пристально огляделся, уже не оценивая привлекательность леса, а проверяя, нет ли проходящих рядом людей. Никого. Тогда снова перевёл взгляд на Микки и, даже не скрывая своего любопытства, стал внимательно смотреть, как тот именно наслаждался природой. Его полуприкрытые голубые глаза неспешно скользили по воде, иногда поднимаясь на деревья на противоположном берегу. Лицо спокойное, выражающее завидную безмятежность, так и приковывало к себе всё внимание, даже черты смягчились и свет желтоватый мягко обволакивал кожу.       Илья вздохнул и стал наблюдать за несколькими воробьями задорно скачущими в невысокой траве. Придвинул руку чуть ближе, чтобы хоть немного прикасаться к Михаилу, хотя бы мизинцем. И эта наивная, почти детская близость заставляла всё внутри трепетать, будто в давний первый раз, когда вперемешку со стыдом они дотронулись друг до друга. Парень беззвучно хмыкнул и накрыл своей ладонью чужую, неспешно переплёл пальцы и продолжил смотреть на серебрящуюся речную гладь.       Сатир улыбнулся, он не признавался, но ему до ужаса нравились такие свидания, когда надлежит обходиться лишь незаметным контактом, как сейчас, или когда они в ресторане, сидя напротив, соприкасаются ногами, и Микки позволяет себе скользнуть кроссовком выше по голени, помять, испачкать ткань выглаженных со стрелками штанов, которые Илья так старательно хранил для особых событий. Нравится будоражащий страх от ощущения, что кто-то мог заметить что-то лишнее, как однажды они "случайно" попались на глаза Яше. — Спасибо, что привёл меня сюда, — еле слышно проговорил Шабельников и вновь глянул на Михаила, не в силах сдержать улыбку. — Я рад, что тебе нравится, — фыркнул Микки. — Знаешь, — он дождался, когда парень на него посмотрит, — Мне пиздец, как льстит то, что ты приводишь меня в места, которые что-то для тебя значат. Селиванов раскрыл глаза чуть шире, улыбнулся и, слегка смутившись, отвернулся, сжав руку Ильи сильнее. — Нет, ну правда, — Сатир придвинулся ближе, — Это лучше любых слов, Миша… — Да, — Микки обернулся, и их лица оказались очень близко. Он посмотрел точно в глаза, но никто из них не двинулся дальше, — Это важнее…"       В глазах у Сатира помутнело, предательская слеза быстро скатилась по щеке, скользнув с подбородка на шею. Упала ещё одна. Мужчина попытался утереть их кулаком, отвернул голову, потому что пронзительный взгляд напротив теперь казался испепеляющим. Коваль смотрел просто, без жалости, без злости, никак, скорее всего сильнее была заинтересованность, пусть и каждая новая деталь собиралась в свой собственный пазл негодования. — Но проблема в том, что виноват был я сам. Я начал сходить с ума, растворяться в этой любви, понимаешь? Перестал видеть себя, как единицу личности… Я сам стёр все границы и вдруг стал задумываться о том, что… Что это неправильно, что я странный и мерзкий, потому что так сильно люблю. Потому что всё, о чём я думал — это он. Вне зависимости от того, где я, с кем я. Мне вечно хотелось быть рядом, — он запинался, продолжая тереть щёки, но слабость брала верх. Пальцы слегка подрагивали, а волосы начали липнуть ко лбу, — Хотелось к нему… Я понял, что я… Задыхаюсь без него, но в то же время мне тяжело дышать от этого чувства, понимаешь? Я начал думать, что не подхожу ему, что я… Я слишком, — мотнул головой, стараясь привести мысли в порядок.       Дима только сочувственно улыбнулся. А кому сочувствовал — не ясно. Каждое сатировское "люблю" ощущалось как пинок старого мешка, не критично, но неприятно. — Это всё хуйня. Я понял, что я ёбнулся и что если всё так продолжится, будет слишком неправильно, потому что это зависимость, в которой я утонул без остатка. Я был готов ради него на… Только вот я начал думать, надо ли оно ему?       "Илья удручённо уставился на Микки, что только что ввалился в квартиру и сейчас выглядел так, будто его привязанного к машине минут сорок волочило по дороге. Михаил разувался и посмеивался, явно готовясь начать свой рассказ, а Сатир только глядел на него с лёгким напряжением, рассматривая мокрые испачканные джинсы. — Всё хорошо? — наконец спросил пародист, сдерживая улыбку. — Всё ахуенно! — радостно загрохотал парень, — Это было очень хорошо, я на самокате переебашился в луже глубиной, ну-у, — он глянул вниз и задрал штанину, оголяя пёстрые носки, — по щиколотку минимум! Но это было феерично, я практически перелетел через руль, бабка через дорогу поседела повторно! — Пиздец, — подошёл на шаг ближе и пощупал насквозь мокрую кофту, — Больно было? — Илья чаще самого Селиванова беспокоился о том, не поломаются ли его драгоценные кости. — Да заебал, — цыкнул каскадёр и прошлёпал влажными носками в ванную, — Какая разница? Я тебе про другое. Ты бы видел. Жаль, специально такое хуй повторить, очень кинематографично… — взъерошил волосы, скинув худи, — Зря ты со мной не пошёл. — Ну, бля, брат, я не был бы в таком восторге от ливня, как ты, и ныл бы, понимаешь? — мягко улыбнулся Илья. — Да ты и щас ноешь, — фыркнул парень.       Сатир встал в проходе и смерил того взглядом. Всегда было это ожидание, и Миша его понимал, не принимал часто, брыкался, чуждо ему всё это было, но он старался. Неохотно стянул футболку: вся спина целая, плечи тоже, на пояснице только кожа содрана, неприятно розовела ссадина вдоль позвоночника, уходя под ремень. Он оглянулся, пытаясь увидеть её, покрутился несколько раз неудачно и решил просто общупать себя пальцами, даже не шикнул, не больно было. — А ноги целые? — Отвали-и-и, — почти пропел Селиванов и показушно махнул чёлкой.       Сатир усмехнулся, не стал напирать, закрыл дверь и, пока Микки мылся, лазил по шкафу в поисках недавно купленного хлоргексидина и поставил его на видное место. Каскадёр, в прочем-то, в ближайшее время и не дался бы, Шабельников знал, но знал также, что Миша, вероятно, недовольно вздохнув, согласится. — Ебать, — Илья поморщился, а тот только руки в боки упёр, улыбаясь, — Это замотать придётся в любом случае, хотя бы пластырем заклеить. — Сам занимайся, раны красят, — Михаил опустил глаза на кровоточащую ссадину под коленом, около которой уже темнел синяк. Изначально он смыл с раны всю грязь, и кровь даже успела остановиться, но выходя, ударился о стиральную машинку и усугубил ситуацию. — Они красят только мой пол, — фыркнул пародист и, усадив Селиванова на диван, любезно поставил табуретку для пострадавшей ноги.       Процесс ухода его всегда успокаивал, он часто заклеивал разбитые коленки и локти дочери и испытывал странное удовлетворение, присущее маме-кошке, начисто вылизавшей своих котят. Микки сначала смотрел в потолок, возлегая, как царевишна, а затем перевёл взгляд на кудрявую голову Ильи, который, почти закончив, разглаживал края широкого пластыря по коже. Сатир остановился, несколько секунд смотрел на едва проступающие розовые капли и осторожно поцеловал Мишу в сантиметре от раны. — Ну блять! — дёрнулся Селиванов, поджимая губы, — Это было обязательно? — Тебе больно? — Нет. — Неприятно? — …Нет… — пауза в этот раз была дольше, и голову парень отвернул, уставившись в стеллаж. — А чего выебонишь тогда? — Илья заулыбался, поднимаясь с пола и, уместившись рядом, чтобы смотреть точно в лицо Микки, кокетливо сощурился, — Когда-нибудь ты привыкнешь, — прошептал он, коснувшись своим носом чужого. — Когда-нибудь, — эхом отозвался Миша." — Я столько времени пытался скинуть на него ответственность за собственную, абсолютно необъяснимую хуйню, что погряз в этом ещё больше и стал склоняться к мысли, что нам, точнее мне, нужно время, — он сделал глубокий вдох, вновь найдя силы посмотреть на Диму, — Я стал медленно-медленно отстраняться, потому что боялся, что не смогу один. Понимаешь, он был везде, потому что я сам его привёл, я сам познакомил его со всеми друзьями, с дочерью, втянул в своё поле, и я не мог просто взять и оборвать это всё… Но моё "медленно" было настолько незначительным и не приносило никаких плодов, что я решил… — Сатир облизал губы, судорожно выдохнув, — Взять паузу. Я не стал объяснять ему всю сложность моих мыслей, потому что, блять! Я даже себе не был способен это объяснить! Первую неделю мы не контактировали вообще, я решил учиться плавать методом нырка без опоры в середину пруда и… Было мучительно, я постоянно порывался написать, позвонить или приехать, но держался.       Коваль теперь прилагал действительно много усилий, чтобы не скривиться случайно в тот момент, когда Сатир на него посмотрит. Обида, как ни крути, разворачивала свои листья, поглощая всё больше и больше света неприязни ко всей ситуации и к самому Илье, который, уже совершенно забываясь в своём исступлении, явно не понимал, где граница дозволенного выражения чувств по отношению к своему бывшему партнёру. — А потом меня как-то так отпустило и я закрутил романчик с Кищук, — глуповато улыбнулся мужчина. — Нихуя себе отпустило, — наконец подал голос комик и нахмурился, отпив из своей банки. — Да вот же… — кивнул и тут же дёрнулся, — Бля, это очень хуёво звучит. Очень хуёво. — Да, Илюх, есть такое, — Коваль шумно вздохнул и снова поправил волосы, — Формулировка другая нужна, но я понимаю о чём ты. — Понимаешь? Не уверен, — обречённо улыбнулся Сатир, — Нет, она мне правда понравилась, как женщина, я хотел с ней отношений и сам старался для этого… Хотя, ну, — руки снова затряслись, а голос напоминал звуки пилы, которую кто-то попытался использовать вместо виолончели, — Глупо будет отрицать, что отчасти я делал это, чтобы доказать себе, что он мне не нужен. Что я могу любить кого-то другого так же сильно и… — А зачем? — Дима старательно скрывал раздражение за "интересом", поданным, как восклицание, — Зачем так жизнь усложнять себе и всем остальным? — Я не знаю, — пискнул Шабельников, и слёзы вновь покатились по щекам. Теперь он уже не утирал их, не пытался скрыть, — Мне казалось, что всё что я делаю во благо, и…       Он колыхнулся, закрыл лицо ладонями сворачиваясь, как ребёнок. Зарыдал беззвучно, не позволяя себе лишний раз шевельнуться, нужно было держать себя остатками здравого смысла, собраться, успокоиться, объясниться, оправдаться перед Димой, перед собой, чтобы не погрузиться вновь в бурелом самопожирания и бесконечной каторги.       Коваль похлопал того по плечу, сжав его напоследок. Вся ситуация и внезапно накалившаяся атмосфера была настолько неоднозначной, что не хотелось в пьяной голове пытаться расставить всё по полочкам. Нужно было только контролировать эмоции, чтобы и сейчас всё не переросло в конфликт. Но ведь и неприятно было, жалко Илью, тяжело смотреть на слёзы любимого человека, но ещё тяжелее, когда они вызваны воспоминаниями о его прошлой любви, и слишком понятно, что не от горечи произошедшего, а от чувств, которые не исчезли. — П-потом, — пародист поднял голову и оглушительно шмыгнул носом, — Я попросил его помочь мне… Устроить с ней свидание… Точнее, я просил его отвести меня в одно хорошее место… — Пиздец, — констатировал Дима. — Ага, он, да и я в целом… Все считали, что это пиздец. Ну и, логично, что мы поругались… Немного… — Немного? Это по-твоему немного или по его? — усмехнулся Дмитрий, не имея представления, как при таком положении дел можно было "немного" поругаться. "— Ты ёбнулся? — Михаил окончательно огрубел и голосом, и внешним видом: в струну вытянулся, брови почти сомкнулись на переносице, и что-то звериное появилось в его оскале, — Ты слышишь, вообще, что ты говоришь? — Слышу, — сухо ответил Илья и поднял голову. Ему было тошно, внутри всё сворачивалось от боли, лжи, от переизбытка вины, которую нужно было завернуть в обёртку безразличия или, как минимум, принятия всего того пиздеца, который он наворотил, — И мне не нравится, как ты реагируешь. — А, ебать! Не нравится, — воскликнул Микки и развёл руками, — А мне, что ли нравится, что ты пиздишь? Нахуй тогда весь этот театр был? "Ой, Миша, нам нужна пауза, Миша, я должен разобраться, Миша! Мишенька, ой, я тут понял для себя!.." — спародировал Сатира и, между прочим, карикатурно не похоже, — Мог сразу сказать, что бросить меня хочешь ради этой, — он хотел продолжить, плюнуть оскорблением, но его перебили. — Я не врал. Мне действительно нужно было время, чтобы разобраться, — ещё твёрже проговорил мужчина, хотя голос его начинал сипеть и подрагивать. Буря внутри сметала деревья, беспощадно закручивая их в смертельном танце, — Есть вещи, на которые я повлиять не могу. И… — Не можешь?! — крикнул каскадёр, содрогаясь на месте, — Это, по-твоему, не измена? Не мудачество ебанное? — Я не контролирую свои чувства! — Илья повысил голос тоже, и ему показалось, что петля на шее затягивается туже, и ещё через пару фраз табуретка рухнет из-под ног, — Я пришёл к тебе за помощью, как к самому близкому человеку. — Близкому? Да ты, блять, — парень поперхнулся воздухом, — Ты, сука, променял меня на какую-то ебанную, шлюховатую тёлку?! — слова, хлёсткие, точно удары кнута, били больно, обжигающе. — Хватит! — отрезал Шабельников, — Не говори так. Она тут при чём? Нехуй её оскорблять, — он ссутулился, и лицо его теперь почти отражало всю трагедию, ворочающуюся, вздымающую едкую, непроглядную пыль внутри. — А, ну да, — дёрнул плечами Микки, — Тут только ты хуесос, — криво от злости улыбнулся, но тут же эта эмоция стёрлась, — Ты её от меня защищаешь? Она тебе кто, блять? — Будущая девушка. Это мой выбор. — А я? Я тогда кто? Бывший? Или всё уже, нахуй, даже этого звания не заслуживаю? — Сука, — вздохнул Сатир, протирая лицо ладонью. Он подошёл ближе, хотя видел взвинченность Михаила, чувствовал накал воздуха, опасность. Последнее было чем-то новым, пряным, щекочущим горло до неконтролируемого кашля. Илья никогда раньше не испытывал этого, — Я же сказал, ты самый близкий для меня человек, я люблю тебя. — Фу, нахуй! — уже не стесняясь, заорал каскадёр, — Тебе самому не мерзко? Ты её любишь, эту блядь расфуфыренную! — Да заткнись! — Сатир схватил парня за ворот кофты, сам от себя не ожидая. Он никогда не прибегал к контакту в конфликтах, не будоражило азартом рукоприкладство, но сейчас его стегнуло что-то более глубокое, сложное, больное и чёрное. Вся горесть смешивалась, и вина приобретала новый вид, разрастаясь колючими лозами, зля, удушая, — Ты ахуел? — Ахуел! — рыкнул Селиванов, резко скидывая с себя чужую руку. Он обжигающе щёлкнул по ней ладонью, и Илья дёрнулся, но не отступил, — Ахуел. Я ахуел, да, — выпрямился, толкая пародиста в грудь. Толкал сильно, возвышался, демонстрируя своё превосходство. Знал, что сильнее, знал, что оппонент беспомощен, знал, что если ударит, не получит сдачи, — Я ахуел, и чё ты сделаешь, а? — больно ткнул его в плечо, — Сбежишь? Уже сбежал один раз.       Шабельников молчал, поджав губы. Смотрел в чужие глаза и не узнавал их: столько ярости и холода направлены прямо на него, такого не было никогда, но видимо, оказалось неизбежно. Тяжесть давила на лёгкие, перекрыв дыхание, но нужно было собирать остатки собственного достоинства, которые он лично разбросал по полу. И нет, не Микки их уничтожил, Сатир сам прекрасно справился с этим, только пока не до конца осознал. — Идиотизм, — выдохнул пародист и опустил глаза в пол. — Идиотизм — это то, что ты, сука, сделал и считаешь это абсолютно нормальным, — процедил Селиванов, продолжая напирать. — Нет, брат, — фыркнул мужчина, — Ты просто, как обычно, на эмоциях неадекватный, нет смысла больше говорить. — А, ну, раз я неадекватный, тогда и это можно сплавить на мои эмоции.       Илья не успел понять, что Михаил имел в виду, как тут же ощутил резкую боль в области носа и губ. Как свинья взвизгнул. Во рту стало мерзко, металлический вкус быстро распространился, из носа потекло. Сатир отскочил назад, закрыв лицо ладонью, он поднял ошалелый взгляд на парня и ощутил внутри ядерную смесь страха, вины и в то же время настойчивого чувства, что заслужил этот удар, а может и чего посильнее. — Сука ты, — шикнул пародист, вытирая капли с подбородка, — Ахуенно тебе бить того, кто сдачи не даст? — Съебался из моей квартиры, — холодно отчеканил Селиванов и стёр кровь с костяшек, — А то ногами вперёд вынесут. — Да пошёл ты, — Сатир сморщился и, финально вытеревшись, выпрямился, скрывшись в подъезде после хлопка дверью.       Накатило. Он сбежал вниз по лестнице, зажал рот рукой, чтобы не всхлипнуть слишком громко, и боль, накрывшая изнутри, была сильнее разбитых губ. Стало страшно оттого, что это конец, ведь Микки никогда не был так серьёзен в своих угрозах, никогда не был так холоден и никогда не поднимал руки. Рыдания были тихими, но сокрушительными, слишком запоминающимися и горькими." — Немного, — продолжил врать Илья и потёр красные глаза, перед которыми вновь встало озлобленное лицо Миши в ту минуту. В животе зашевелилось от воспоминания криков, негодования, оскорблений и того, что все они были заслужены, — Ему, конечно, не понравилось, что я во время паузы начал новые отношения, потому что это неопределённость. А неопределённость никто не любит… — Блять, ну ты, конечно… — саркастично усмехнулся Коваль, не найдя оскорбление. — Я знаю, — сухо сказал Сатир, — Но потом, ну, он игнорировал меня некоторое время, а потом всё-таки согласился. И тогда мне стало совсем пиздец плохо, потому что уже в момент, когда мы срались, я думал, что делаю всё неправильно. Чем дольше я находился рядом с ним, тем сильнее начинал сомневаться вообще во всех своих действиях: и в том что взял паузу, и что с Катей сошёлся, и что пришёл, и… — снова запнулся, но после тяжёлого вздоха продолжил, — В общем, он не хотел терять меня, и я, блять, я это видел, чувствовал, потому что он пытался поддерживать контакт. Он пытался оставаться моим другом. Звонил, писал… Нас Эксайл ещё звал на съёмки пару раз. Я понял, что я так не могу. Не могу колыхаться, не могу видеть его, потому что чем дольше он рядом, тем выше шанс, блять, что я сорвусь, — он снова всхлипнул и выпрямился, — Я перестал вестись, стал морозиться, сократил встречи до минимума, а потом и вообще начал врать, что не могу. — А сказать правду? — устало спросил Дмитрий. — Какую правду? Что я б… — подбородок затрясся, и челюсти звучно клацнули. Илья стал тереть свою напряжённую шею до красноты, заёрзал, ощущая, что в этот раз истерику сдержать не сможет, — Бросил его, потому что не справился с собственными чувствами? Выдумал проблему, в которой пытался обвинить его? Поступил, как абсолютная мразота, не объясняясь до последнего? Что я должен ему сказать, блять?! — крикнул мужчина и злобно посмотрел на Коваля, — Он всё правильно говорил, мы жрали с одной тарелки, были везде вместе, были близки, как никто, сука, другой, он знал мою дочь, которая пиздец как сильно его любила и которая до сих пор спрашивает, когда сможет с ним увидеться! Я не могу сказать ему, что случилось, прошёл уже почти год, нахуя ему это? Нахуя ему знать, что я настолько мерзкий и слабый? Он и без моих объяснений это понимает, давно, наверное, понял! — сбивчиво тараторил, задыхаясь между словами. Глаза блестели от слёз уже в который раз и хотелось просто начать головой об стену стучаться, чтобы поглощающая вина перестала заживо переваривать.       "Илья сменил позу, внимательнее всматриваясь в непривычный почерк. Он раньше вообще не видел ничего, кроме подписи Микки, а теперь разглядывал уже третий лист его речей. Михаил же, ожидая хоть какой-нибудь реакции, лежал на кровати, уставившись в потолок, и крутил в руке ножик, напоминающий кунай. Сатир молчал уже минут десять, изредка шурша бумагой. — Я в ахуе, Миш, — наконец подал голос Шабельников, — Есть хоть что-нибудь, что ты не умеешь делать? — Есть, — обречённо фыркнул парень, — Например, говорить всё это вслух, — он повернулся к тому и с трудом улыбнулся. — Зато, как ты пишешь! — воодушевился Илья, — А твои стихи? Ты за что не берёшься, всё пиздатое, — его голос был полон восторга, и Селиванов от этого чувствовал себя ещё более неловко.       Микки не ответил, лёг обратно на спину, продолжив крутить нож, но лицо его теперь скрашивала полуулыбка смущения, которую Сатир обожал провоцировать. — А цитата эта, блять, ну хорошо… "Всё бы слушал тебя — и молчать мне невмочь В говорящей так ясно тиши." — …"Широко раскидалась лазурная высь, И огни золотые горят; Эти звезды кругом точно все собрались, Не мигая, смотреть в этот сад"… — тихо продолжил каскадёр, прикрыв глаза.       Сатир замер, вслушиваясь в спокойный, слегка хриплый голос, и заулыбался шире. Его вообще всегда завораживала эта часть личности Миши, вдумчивость, начитанность, культурность, порою совсем не вяжущаяся с его обычным образом. Когда он становился таким, сразу всё приобретало какой-то вычурно романтичный вид, навевающий Илье размытые воспоминания о буднях в театре, когда приходилось заучивать пьесы и целиком погружаться в атмосферу возвышенности, пыли и солнечной весны. — Это Тютчев? — Шабельников вновь пробежался по двум строчкам текста и слегка прищурился. — Чё? Нет, это Фет, — как будто даже обиделся Микки и быстро сел на кровати, прокрутив кунай на пальце, — Вообще же не похоже. — Ну почему? Тоже тоска и тоже про природу, — виновато пожал плечами он и не понял этого напускного трагизма. — Блять, — вздохнул каскадёр, выпрямившись, — У Фета покой, идиллия, — взмахнул рукой, явно пародируя кого-то, — Жизнь! А у Тютчева вечно конфликт, буря и… Выживание.       Илья замер на мгновение и не смог скрыть улыбку, которая ещё сильнее взбесила Селиванова. Они оба засмеялись. — Ладно, я постараюсь запомнить, — кивнул Сатир, — А вообще, похуй на этих поэтов. Ты правда пишешь хорошо, — он пересел поближе к Михаилу, почти прилип к нему всем телом, — Спасибо, что показал. — Я уже пожалел десять раз, — сознался парень и отвернул голову, — Это же тупо, нет? Тупее только, если бы я пытался это всё сказать. Я не могу, как ты, так легко говорить с серьёзным ебалом, мне слишком… — запнулся, — Странно. Хуйня какая-то. — Миша, — почти шёпотом пробубнил прямо в ухо и прислонился носом к напряжённой прохладной шее, — Не глупо, не странно. Ты можешь ничего не говорить, если не хочешь, я всё равно вижу, что ты меня любишь. Просто ты иначе это показываешь, — он на мгновение отстранился и серьёзно посмотрел в голубые, почти прозрачные глаза, — Всё заебись, понял?       Микки сощурился, стараясь сделать серьёзный вид, но уголки губ дрогнули, непроизвольно поднявшись наверх. Он вздохнул и положил голову Сатиру на плечо. Шабельников поцеловал его в макушку и отложил исписанные листы в сторону. Ему не нужно было, чтобы Михаил распинался о своей любви, это давалось нелегко. Сомнений в его чувствах не было никогда, ведь тот действовал, а не говорил. И порой это было в тысячу раз приятнее любого слова."       Это было единственное, что он за вечер так чётко вспомнил и весь скривился вдруг от осознания. Идиллия и конфликт, фразы отнесённые к стихотворениям, к философскому пониманию взаимоотношений природы и человека почему-то так точно описали виденье их союза. Сатир, отбиваясь мыслями о собственной драме, слишком редко задумывался, каким подвигом для Михаила было принятие этой неправильной любви, как много он на самом деле делал для этой гармонии и сам воспринимал всё спокойно, именно так, как должно было. А для Ильи это всегда было чем-то более сильным, постоянной бурей, которую нужно было усмирять, будь то необузданная любовь, выплёскивающаяся изо всех щелей, давящая своим массивом надувшаяся манжета тонометра, перекрывающая пульс, или сам Микки, которого зачем-то нужно было вечно окутывать этим чувством, заточая, как рыбку, пойманную в речке, в целлофановый пакет. И постижение вдруг стало таким уколом, будто игла была толщиною с палец и проникала глубоко, разрывая кожу и мясо, доходя до самой кости, молниеносно поражая все нервы.       Рыданий избежать не удалось и в этот раз, но они были всё такими же молчаливыми, делая Шабельникова всё более походящим на растоптанную улитку, раковина которой впивалась в её плоть. Жалкий. Он был абсолютно оголён и жалок. — Я… Я не знаю, что сказать, — тихо сознался Дмитрий и посмотрел в сторону, затем в окно, где уже совсем свечерело. — А нечего и говорить, — почти неразборчиво ответил Сатир, вытирая мокрые щёки краем одеяла, — Нечего… Только что признать, что я поступил, как блядотина последняя с человеком, который был мне дороже всего. И я ведь посчитал, что так лучше для нас обоих, хотя по его поведению понимал, какую боль я ему… Причиняю.       Коваль раздражённо выдохнул, складывая кирпичики воедино. У него зрел вопрос в голове, ведь если Кищук была попыткой забыть Микки, почему их отношения не могут оказаться таким же жалким поползновением отказаться от собственных чувств, а может и вовсе сделать больно, сыграть роль счастливого, ведь Илья времени не терял, снимаясь везде, где только можно, а Селиванов первые полгода вообще пропадал по-страшному, а потом появлялся редко, несколько раз порываясь вновь вести активную социальную жизнь. От этого корёжило, но невозможно ведь спросить напрямую, особенно сейчас, когда Илья напряжён, как провод, его только тронь и неизвестно, что будет. Слёзы и нытьё безусловно вызывали сочувствие, ведь человек, совершивший явно идиотский поступок, который он самозабвенно для себя оправдал, будет страдать не меньше потерпевшего, разве что по другой причине. Но это не идёт в сравнение с оправданием и совершенно не уничтожает всю абсолютную вину. — Знаешь, — неспешно начал комик, наклонив голову, — Я как-то говорил, что проще всего кому-то понравиться через жалость, и ты, кажется, отлично уловил суть, — он смерил взглядом Шабельникова, который потерялся вдруг от такой реплики и с непониманием посмотрел на того. Внутри у него оглушительно застучало и новая волна тошноты подкатила к горлу, — Я только одного понять не могу. Нахуя ты пытаешься построить что-то новое, когда тебя настолько изводит прошлое?       Сатир замер со стеклянными глазами. Наконец услышал упрёк снаружи, кого-то кроме себя, ведь до сего момента он ни с кем не делился этой частью жизни, вечно отмахиваясь и отшучиваясь. И упрёк этот от нынешнего любимого оказался куда сильнее своих собственных, ведь понятно стало, что больно от этого всего не только ему и Мише, а и Диме, который всё это выслушивал. Больно не за кого-то, а за себя. И так мерзко Илье стало, что захотелось язык свой бескостный оторвать, перестать думать, стать лежачим инвалидом, чтобы ни одна душа более не пострадала от его инфантильности, эфемерности и эгоизма, который коварно скрывается за оболочкой "заботы о других", потому что никакой он не взрослый и не осознанный, а просто бестолковый и нерешительный козёл.