When We Meet Again

Лето 1986 года принесло с собой не только яркое солнце и беззаботность, но и горькое послевкусие прощаний. Вокзал Хокинса, пропитанный запахом солярки и слезами, казался конечной станцией не только для поезда, увозившего Байерсов и Одиннадцать в Калифорнию, но и для чего-то внутри Майка Уиллера. Его щеки все еще хранили отпечаток поцелуя Оди, ее слова о любви звучали в ушах, но сердце его болезненно сжималось совсем по другой причине. Несколько дней после их отъезда Майк провел в каком-то полусне. Он слонялся по дому, избегал друзей, даже Дастин и Лукас не могли вытащить его из этого ступора. Внутри него бушевала буря, а в голове вертелось одно и то же лицо, одна и та же улыбка, одна и та же боль в глазах. Уилл. Уилл Байерс. Майк всегда считал Уилла своим лучшим другом. Своим сердцем, как он однажды сказал, а потом не смог взять свои слова обратно. Но сейчас он понимал, что это было нечто большее, чем дружба, нечто гораздо более глубокое и обжигающее. Воспоминания нахлынули волной: первые встречи, игры в D&D, его испуг, когда Уилл пропал, их ссоры и примирения, тихие разговоры в подвале, взгляды, полные понимания, которых он никогда не замечал раньше. Или не хотел замечать. Когда Уилл пытался ему что-то объяснить о своей картине, Майк отмахнулся, не поняв. Он был слишком зациклен на Одиннадцать, на их постоянно меняющихся отношениях, чтобы увидеть, что на самом деле происходило прямо у него под носом. А Уилл… Уилл смотрел на него так, как не смотрела ни одна девушка. С такой нежностью, такой уязвимостью, такой… любовью. На пятый день после отъезда Майк сел за свой письменный стол, опустошенный и решительный. Он достал две чистых страницы и две ручки. Одна – черная, другая – синяя. Первое письмо было для Одиннадцати. Его руки дрожали, когда он выводил слова. Это было тяжело, невероятно тяжело, но он знал, что это нужно сделать. Он не мог больше притворяться, не мог лгать ни ей, ни себе. Он написал о том, что она всегда будет важной частью его жизни, но их отношения изменились. Что он понял, что не может дать ей того, что ей нужно. Это было нечестно. Он просил прощения, желал ей счастья и надеялся, что они останутся друзьями. Слова были отточены, полны сожаления, но без намека на ложь. Когда письмо было запечатано, Майк почувствовал легкое, горькое облегчение. Второе письмо было для Уилла. Для него Майк выбрал синюю ручку. И слова потекли сами, горячие и хаотичные, прямо из сердца. Он писал о том, как скучает по нему, как опустел Хокинс без него. Он писал о том моменте, когда Уилл плакал, когда они спорили из-за D&D, и как Майк тогда не понял его, но теперь, наконец, до него дошло. «Уилл, я не знаю, как сказать это, но… я понял. Я так долго был слеп, таким идиотом. Ты всегда был рядом, всегда понимал меня лучше всех, и я принимал это как должное. Я думал, это дружба, но это не так. Это намного больше. Каждый раз, когда я думаю о тебе, у меня что-то сжимается внутри. Когда ты уезжал, мне казалось, что часть меня отрывают. А потом я понял, почему. Я… я люблю тебя, Уилл. Не как друга. Я люблю тебя так, как, наверное, и должен был любить все это время. Это звучит безумно, да? Наверное, ты сейчас читаешь это и думаешь, что я совсем спятил. Но это правда. Я не знаю, что это значит, не знаю, что мы будем делать, но я должен был сказать. Просто должен был. Прости, если это все испортит. Но я не мог больше молчать. Я жду твоего ответа. Что угодно. Просто ответь. Твой… Майк.» Он написал еще несколько строчек, потом скомкал листок, начал заново. Снова и снова. Наконец, он написал то, что почувствовал, запечатал конверт, не перечитывая, чтобы не передумать. Письма были отправлены в один день. Каждое из них несло свою ношу, но для Майка они были началом чего-то нового, пусть и пугающего. Прошла неделя. Две. Майк извелся. Он проверял почтовый ящик каждый день по несколько раз, чувствуя себя полным придурком. Он начал сомневаться, проклинать себя за свою глупость. Что, если он все испортил? Что, если Уилл посчитает его ненормальным? И вот, наконец, конверт. С калифорнийским штемпелем. Адрес Уилла. Руки Майка вспотели, когда он вскрывал его. Внутри был знакомый почерк. «Майк, Я не знаю, с чего начать. Когда я получил твое письмо, я не мог поверить. Я перечитывал его раз десять. И каждый раз я плакал. Не от грусти, нет. От… облегчения, наверное. И от счастья. Я так долго думал, что я один такой. Что эти чувства… они неправильные, что их никто не поймет. Особенно ты. Ты не идиот, Майк. И ты не сумасшедший. Ты… ты просто ты. И я люблю тебя за это. Очень давно. Наверное, с самого начала. Помнишь, когда ты впервые улыбнулся мне после того, как я убежал от Флэда? Или как мы строили крепость в твоем подвале? Или как ты был рядом, когда я возвращался из Изнанки? Каждое воспоминание о тебе заставляет мое сердце биться быстрее. И всегда так было. Я не знаю, что это значит для нас сейчас, когда мы так далеко друг от друга. Но я знаю одно: я хочу узнать. Я хочу быть рядом с тобой, Майк. Я хочу, чтобы ты знал, что ты не один, и я тоже не один. Ты мой лучший друг, мое сердце, и, кажется, нечто гораздо большее. Я тоже люблю тебя, Майк. Больше, чем слова могут выразить. Пиши мне. Звони. Все что угодно. Просто не исчезай. Твой Уилл.» Письмо выпало из рук Майка. Он прислонился к холодной почтовой стойке, пытаясь отдышаться. Это было реально. Это не было сном. Уилл… тоже. Отчаяние сменилось головокружительной волной эйфории. Он был не один. И Уилл любил его. Он тут же бросился к телефону, едва не сбив с ног свою маму, чтобы набрать заветный номер. Разговоры были долгими, бесконечными. Они говорили обо всем на свете: о школе, о друзьях, о своих днях. Но под всем этим всегда пульсировала невысказанная, но ощутимая нить напряжения, ожидания. Письма летели туда и обратно, все более откровенные. Они делились своими страхами, надеждами, мечтами. И, незаметно для себя, начали флиртовать. Сначала это были невинные шутки, потом — двусмысленные комплименты. Майк находил, что слова Уилла, сказанные по телефону тихим, слегка хриплым голосом, или написанные его аккуратным почерком, заставляют его покрываться мурашками. Он представлял Уилла, смеющегося над его шутками, краснеющего от его комплиментов. Однажды ночью, во время телефонного разговора, когда родители уже спали, Майк осмелел. — Я скучаю по тебе, — прошептал он, прижимая трубку к уху. — Я тоже, Майк, — ответил Уилл, и его голос звучал так близко, будто он был в одной комнате. — Очень сильно. — Я представляю, как ты сейчас выглядишь. Наверное, лежишь в кровати, волосы растрепаны, щеки красные… На другом конце провода раздался тихий смешок. — Может быть. Что-то еще представляешь? — голос Уилла был дразнящим, и Майк почувствовал, как кровь приливает к лицу. — Много чего, — выдохнул Майк. — Я представляю, как я тебя целую. Нежно. И долго. Тишина. А потом Уилл прошептал: — И я тебя. Это был переломный момент. С тех пор их разговоры становились все более дерзкими, их письма – все более откровенными. Они начали говорить о том, что они хотели бы сделать, когда встретятся. Сначала это были осторожные намеки, потом – прямые, почти грубые желания. «Я хочу почувствовать твои руки на себе, Майк. С головы до ног,» — написал Уилл однажды. «Я хочу, чтобы ты стонал мое имя, Уилл,» — ответил Майк. — «И чтобы я был причиной.» Иногда Майк не мог поверить, что это он пишет такие вещи, или что это Уилл, его тихий, замкнутый Уилл, отвечает ему такими горячими словами. Но это была их тайная игра, их собственный маленький мир, где не было Хокинса, не было чудовищ, только их двое и их растущее, необузданное желание. В одном из телефонных разговоров, когда их флирт достиг апогея, Майк сказал, задыхаясь от возбуждения: — Когда я приеду, Уилл… Я поцелую тебя при всех. Мне плевать, что скажут остальные. А потом… — он понизил голос до шепота, — …я сделаю кое-что похуже. Готовься. Уилл тогда только посмеялся, но в его смехе слышалась нескрываемая дрожь. Майк знал, что он тоже ждет. Ждет с тем же нетерпением, с тем же огнем, что горел в нем самом. Наконец, наступил день, когда Майк должен был поехать в Калифорнию. Это было обычное летнее путешествие, но для него это было паломничество. Он ехал к Уиллу. С обещаниями, горящими на языке, с фантазиями, переполняющими его разум. Он представлял, как он выпрыгивает из машины, хватает Уилла, целует его так, как они оба описывали в своих письмах и разговорах. Дорога была долгой. Он слушал музыку, смотрел в окно, а в голове прокручивал сценарии их встречи. Он был полон решимости выполнить все свои обещания. Когда машина наконец-то остановилась у дома Байерсов в Леноре, Калифорния, Майк выскочил, его сердце колотилось как сумасшедшее. Дверь открылась, и на пороге стоял Уилл. Он выглядел… так же, но и совсем по-другому. Солнце Калифорнии придало его коже легкий загар, волосы были немного длиннее и светлее. Его глаза, те самые выразительные глаза, были широко распахнуты, когда он смотрел на Майка. — Майк! — Уилл улыбнулся, и эта улыбка была такой же, как Майк помнил, но в ней было что-то новое, более зрелое. И тут что-то произошло. Все смелые слова, все грязные обещания, все горячие фантазии Майка вдруг испарились, сменившись неловкостью. Он вдруг почувствовал себя подростком, каким он и был, а Уилл… Уилл был так близко, так реален, и перед ним стоял не просто голос по телефону или строчки на бумаге. Перед ним стоял Уилл Байерс, и это был не тот Уилл, которого он мог легко поцеловать при всех, не задумываясь. Смущение охватило Майка с головой. Он почувствовал, как его щеки заливает краска. — Уилл, — только и смог выдавить из себя Майк, и его голос прозвучал куда более тихо и неуверенно, чем он ожидал. Его тело оцепенело, и вместо обещанного смелого поцелуя, он просто… стоял. Смотрел на него, и не мог сдвинуться с места. Уилл, кажется, заметил это. Его улыбка стала чуть более застенчивой, но глаза не потеряли своей нежности. — Заходи, Майк, — сказал он, отступая в сторону, приглашая его внутрь. И Майк вошел. Ощущая себя самым большим трусом на свете, но в то же время чувствуя, что это только начало. Долгий путь от смелых слов до настоящих прикосновений.