Быль о буднях в Акацуки

После отборной клоунады предыдущей главы давайте-ка на мгновение вынырнем из этого упоротого сна при температуре тридцать девять. …Очертания комнаты двоились в глазах, плыли, покрывались мелкой рябью, точно видимые сквозь раздражающие помехи на экране. Запахи дерева, машинного масла и пороха раздражали лёгкие, заставляя голову раскалываться от пульсирующей боли. Дейдара, тяжело дыша, склонялся над железным тазом в очередном приступе тошноты, даже когда единственной выходящей из него субстанцией остался прозрачный желудочный сок с отвратительным горьковато-кислым привкусом. Тело пронзала такая слабость, что сам себе он казался безвольной марионеткой, у которой разорвали нити. Тсукурт едва нашёл в себе силы лечь на кровать, преодолевая липкий озноб, ощущая, как чакра во всём теле пульсирует лихорадочно, хаотично, сходя с ума от колоссальных изменений, происходящих в его теле. «Мой… ребёнок. Он уже где-то внутри меня. Маленькая вспышка, зачаток большого искусства. Поэтому так тяжело: настоящее творение порой рождается в муках», — Дейдара с несвойственной ему робостью протянул ладонь к низу живота, коснулся его, будто с опаской, задерживая дыхание. Его пальцы ощутили горячую кожу, под которой скрывалось нечто непривычно плотное, слегка выпирающее. Дейдара замер, пытаясь осознать то, что только что почувствовал. Внутри зрел их общий с Кисаме ребёнок, их совместный плод, зачатый как-то… несуразно, почти абсурдно. Разве можно считать такое дитя искусством? Нелепая случайность породила жизнь. «Быть может… всё в нашей жизни — результат странных, но неповторимых мгновений? Судьба — создатель, а всё существующее — её взрывы в бесконечных вариациях?» — поражённое болью сознание находило утешение в размышлениях об абстрактном, о далёком, о чём угодно, отвлекающем от реального положения дел, от безрадостной, пошлой, паршивой действительности, частью которой Дейдара являлся. Ему хотелось пить. Во рту осел мерзкий кисловатый вкус рвоты, язык противно стягивало от жажды. Тсукури не мог добраться до воды самостоятельно: слабость достигала таких масштабов, что что просто-напросто не смог бы поднять тело с кровати, чтобы не упасть в тот же момент. Помощи было неоткуда ждать. До слуха доносились приглушённые звуки надоедливого шансона, грубый смех, пьяные вопли и визги того кутежа, что происходил в комнате Хидана и Какузу. Им не было решительно никакого дела до состояния Дейдары. Им было плевать. Тсукурт покрепче прижал мягкую акулу к себе, прикрывая тяжёлые веки. Что-то гадкое, неуютное расползалось в груди, глаза неприятно защипало. Тело морозило от недомогания, от обезвоживания, от истощения. «Ненавижу быть слабым. Если я слаб… я упаду. Меня не поднимут. Повезёт, если не затопчут», — Дейдара злился на себя, на ситуацию, на токсикоз, на собственную немощность. В других случаях он бы взорвал что-нибудь, чтобы выплеснуть гнев, но теперь сил на это не хватало. С каждой минутой, проведённой в этом одиноком аду равнодушия, привычная агрессия обращалась прахом его сломленной гордости: злость требовала слишком много эмоциональных трат. Когда стало совсем невмоготу, Дейдара вспомнил о дистанционной связи между членами Акацуки, заключённой в их особых кольцах. Он попробовал связаться с Кисаме. Мгновение… два, три… Время тянулось тягуче, издевательски. Тсукури отбросил жалкие остатки гордости и мысленно умолял любимого, чтобы тот ответил. Это сработало. Он увидел фигуру Кисаме, очерченную галографическим радужным контуром. — Дейдара, что-то случилось? — сердце нежно замерло от беспокойства, сквозившего в тоне мечника. — Токсикоз начался. Мне очень трудно. Не могу встать, — подрывник не узнавал своего голоса — разбитого, хриплого, больного, звучащего забито и жалко. Он ненавидел себя за него, но сил сопротивляться не осталось. Он не мог держать маску, его броня рассыпалась на глазах. — Дерьмово… Рядом с тобой есть кто-нибудь, кто мог бы помочь? Где вообще остальные? — Бухают в комнате Хидана и Какузу. Им, — с губ невольно слетела горькая усмешка, — не до меня. Когда ты вернёшься с миссии? — Дня через два, не раньше, — голос Хошигаки показался Дейдаре слишком серьёзным и холодным, слишком… безучастным. — Можешь быстрее? Мне очень плохо. В сердце Тсукури жила надежда. Он утешал себя тем, что Кисаме любит его. Надеялся: быть может, он придёт раньше, услышав о состоянии? Быть может, его самочувствие наконец примут во внимание? — Я постараюсь выполнить задание быстрее. Кисаме был неуклонен. В тоне его голоса было что-то говорящее, что больше уступок ждать не стоит. Дейдара постарался улыбнуться, постарался… забыть о том, что творилось в его сердце в то страшное мгновение. — Ясно… Возвращайся. — Вернусь. До слуха всё ещё доносились пьяные крики, сальный смех, глупое улюлюканье. Дейдара лежал один, жалко свернувшись на кровати, забывшись беспокойным болезненным сном. Стакана воды рядом не возникло: за ним нужно было сходить после пробуждения. В то же время Кисаме вместе с Итачи, остановившись у входа в пещеру, выслеживал врага, которого следовало устранить. Они не общались: напарники вообще редко делали это без нужды. После разговора с Дейдарой мечник, казалось, вовсе не поменялся внешне, казалось, что слова подрывника нисколько не поколебали его. Но он слишком сильно, до побледневших костяшек, сжимал бинокль в руке. Кисаме смотрел на стоянку вражеского отряда и не замечал её. Перед глазами назойливо всплывал другой образ: его любимый сейчас один, ему гадко и плохо, а в штабе — только эти пьяные отморозки, которые скорее друг друга поубивают, сем помогу страдающему от токсикоза. Кисаме хотелось прийти на помощь, подставить плечо, банально спросить о самочувствии. Но он был на задании. Долг шиноби, миссия, задание — всё это было слишком прочным в его сознании, слишком укоренившимся в его личности. Это был стержень, позволяющий выживать; стержень настолько острый, что разрывал душу; настолько раскалённый, что выжигал в нём всё человеческое. «А если бы мне приказали пойти на задание, когда при смерти был тот, кого я люблю больше всего на свете? Что бы я сделал?» — от этой промелькнувшей мысли Кисаме почти задохнулся. Он чувствовал, как возникший вопрос разъедает его тревогой, горечью, отчаянием. Итачи не замечал боли напарника. Он вообще редко пытался вникнуть в то, что переживали другие. Это происходило невольно: Учиха просто не понимал мелких перемен в эмоциях. А сейчас… Итачи отчаянно устал. Устал не так, чтобы оправиться после достойного отдыха, а так, что единственным спасением казалось вечное забытье. Его взгляд, безжизненный, скорбный, был направлен в небо, словно в молитве, словно Итачи искал успокоения или извинялся в бесчисленный раз. Учиха надеялся лишь на скорый конец. Они все ждали. Когда через два дня Кисаме наконец поставил свой меч на пол комнаты рядом с мешком глины, когда погладил любимого по голове, Дейдара улыбнулся. Искренне, почти по-детски, несмотря на то, что он пережил в эти дни в одиночестве. «Он пришёл. Я нужен. Я… не один», — Тсукури был готов любить и радоваться, даже если для Кисаме миссии были важнее его жизни и здоровья. Хошигаки иногда был рядом, иногда окружал теплом и заботой, как умел. Это уже было бесконечно больше того, что Дейдара вообще ожидал от людей, мелькавших в его жизни разнообразными взрывами.