Nevermore: Лепленная из лжи жизнь. Том I

      Гарри проснулся от резкого удара двери об стену и вздрогнул. Грохот стоял оглушительный, и он не понимал, что произошло. Тело не двигалось — вернее, вообще не слушалось. Но вот глаза открылись с пугающей лёгкостью.       Что его удивило в первую очередь, так это то, что мир вокруг был слишком велик. Или, точнее, он сам был слишком мал для этого мира. По крайней мере, это объясняло, почему тело не подчинялось, зрение было пронзительно чётким, а мир казался огромным и давящим. Он был ребёнком, и комната, в которой он проснулся, возможно, и правда была его. Возможно, он даже догадывался, где именно находится. Память услужливо подбросила воспоминание из сознания Снейпа: учитель прижимал к себе безжизненное тело Лили и плакал. Фон совпадал до последней детали. Значит, Годрикова Впадина. Неясно было только одно: что именно его разбудило?       Кое-как сев, он обнаружил на себе весьма милую пижамку с бабочками. Он их не любил, но сейчас и не был против — какая разница, во что ты одет, если вообще не понимаешь, кто ты теперь. Пижама вполне подходила для малыша, хотя он в этом не разбирался. Хоть он и вызвался когда-то стать опекуном для Тедди Тонкса, отцом ему побыть так и не довелось. Потому что всех сирот второй войны перенаправили в магловские приюты, чтобы до них не добрались оставшиеся или сбежавшие Пожиратели Смерти.       Переведя взгляд, он наконец понял, что его разбудило. Его живая мать металась по комнате, в спешке кидая вещи в сумку, и не обращала на него внимания. Вообще. Как будто он уже перестал быть частью её плана на спасение. И тут в голове щёлкнуло: Хеллоуин. Всё сходилось. Теперь ему стало жутко любопытно, что произойдёт дальше. Раньше он узнавал о родителях из чужих слов, из чьих-то красивых или злых историй, и давно перестал верить в их безупречность. А теперь хотелось просто увидеть: какие они в этом мире? Без легенд. Без пророчеств. Просто люди.       На первом этаже послышался грохот, резкий крик Джеймса и чей-то мерзкий, липкий смех. А затем — шаги. Тяжёлые, уверенные, будто уже знавшие, что им никто не помешает. Лили быстро подошла к его кроватке и, роняя слёзы, нежно улыбнулась. — Моя маленькая Лилиана, всё будет хорошо. Я очень сильно тебя люблю. Не бойся.       О том, что он теперь девочка, Гарри не дали как следует подумать. В комнату вошёл Дамблдор, и Лили резко встала перед кроваткой, загораживая его собой. Следом за волшебником в комнату крадучись проскользнул Питер Педигрю — и выглядел он не так ужасно, как через пятнадцать лет: не сломленным, не загнанным, а просто испуганным. — Что вы сделали с Джеймсом? Почему вы убили его? — спросила Лили, роняя слёзы. — Прости, Лили, но я должен защитить избранного пророчеством мальчика. И если ваша смерть поможет отвлечь внимание Тома, то так тому и быть. — с сожалением произнёс профессор. — Какой бред ты несёшь? Ты хочешь убить мою дочь? Сделать из неё приманку? Ты вообще слышишь себя? — Твоя дочь станет защитой для того, кому суждено сражаться с Тёмным Лордом. Разве это не благородная цель? — Питер, как ты мог? Мы тебе доверяли! Как ты мог рассказать ему? — чуть ли не впадая в истерику, прокричала Поттер, смотря на Педигрю. — Прости, Лили… Я не мог сопротивляться. Ты же знаешь, что «Империус» — страшная сила. Я просто не мог. — начал оправдываться предатель. — Ну и кому ты ещё рассказал? — О, не переживай, девочка моя. Питер рассказал только мне. После того как ты покинешь этот мир, твоя дочь примет на себя бремя Героя. Её будут восхвалять и почитать. И она будет жить в самом безопасном месте. — торжественно произнёс Дамблдор. — Я уже договорился с Петунией. Она весьма рада будет воспитать из твоей дочери нормального человека. — вяло пробормотал Питер. — Да ни за что! Она же алкоголичка, как и её жирный муженёк!       Дамблдор даже бровью не повёл. Смотрел на Лили так, будто её крики были не болью матери, а просто шумом, который можно переждать. — Это уже не важно. Прощай, Лили.       Громкий крик матери оглушил Гарри, а яркая вспышка «Авады» ослепила. Но он по‑прежнему был… в ахуе. Другими словами просто не описать то, что происходило у него на глазах. Другой герой, Петуния‑алкоголичка, приманка из ребёнка — всё это не укладывалось в голове. В какой гребаный мир его только что закинули? Это было дико и ненормально. Из него сделали инструмент, а он даже возразить не мог. Где, мать его, Том? Какого хрена тут вообще творится? И почему он внезапно стал девочкой?       Возникшие вопросы ему снова не дали обдумать как следует: Дамблдор уже раздавал указания Питеру. Из них ясно следовало, что тот должен привезти сюда Тома, чтобы Дамблдор смог его убить, а потом вызвать Хагрида — чтобы тот забрал Гарри к Дурслям. Серьёзно? Отдать годовалого малыша великану, у которого ладонь могла случайно раскрошить череп? В этом мире и Хагрид мог оказаться не тем добродушным парнем, которого он знал. Мерлин, как же он запутался.       Послышался хлопок аппарации, и Гарри остался один на один с этим холодным, расчётливым двойником Дамблдора. Волшебник взмахнул палочкой — и в комнате мгновенно воцарился хаос: вещи летали, падали, рассыпались, будто сама магия хотела стереть следы спешных сборов. Он подошёл к сумке, которую собирала Лили, достал оттуда мантию — ту самую мантию‑невидимку, накинул её и исчез. — Ну‑ну, Гарри, не бойся, я рядом.       Не бояться? Не бояться того, что на твоих глазах убили мать? Не бояться годовалому ребенку, как на глазах исчез человек. Не бояться голоса из неоткуда? Хотелось одновременно плакать и смеяться от всей этой абсурдности. И он, не управляя собой, действительно заплакал. Он не хотел, но так получилось. Слёзы лились и лились, и он не мог их остановить. Да и не хотел. Пусть льются. Сейчас у него на это было слишком много времени.       Вскоре снова хлопнула аппарация, а затем послышались шаги на первом этаже. Топот в его сторону, казалось, слышал не только он, но и вся улица. В комнату ворвался Снейп, замер, побелев от ужаса, а в следующее мгновение уже был у тела Лили и рыдал, разрывая тишину на куски. На плачущего Гарри он даже не взглянул. Через какое‑то время снова раздался хлопок — Снейп наконец отмер, видимо, почувствовав тёмную магию Тома. Оставив Гарри одного, он вылетел из комнаты. Вскоре снизу донеслись голоса — много голосов, они всё повышали тон, спорили, кричали. А потом в комнату вошла группа людей, и впереди всех стоял Том. — Это тот самый кандидат на дитя пророчества? Маленькая плачущая девочка? — спросил Том у Снейпа, и от этих слов Гарри заплакал ещё сильнее, будто его снова ударили. — Да, милорд. Лилиана. — Мне плевать, как её зовут.       Том подошёл к кроватке и махнул рукой — все мгновенно аппарировали. Он остался один с ребёнком и долго смотрел на него, вглядываясь в каждую черту. В его глазах мелькнуло сожаление — и от этого Гарри окончательно сорвался в истерику. Том закатил глаза, схватил его, прижал к себе. От шока крик оборвался сам собой. — Истеричка! Знаешь, ты похожа на Беллу, когда она чем‑то недовольна. Видно, корни Блэков дают о себе знать, — проворчал Том, а потом аккуратно положил ребёнка обратно. — Ты как никогда прав, Том, — раздался голос Дамблдора из пустоты. Мантия сползла, и он снова стоял здесь. — Естественно. Мог бы и догадаться, — буркнул Том, закатив глаза, но тут же стал серьёзным. Вскинул палочку и прикрыл собой кроватку — точно так же, как до него Лили.       Только вот никакого диалога не последовало. Дамблдор не стал тратить время на слова. Он швырял заклинания одно за другим, и спальня понемногу рассыпалась на куски под ударами магии. В конце концов, Дамблдор был сильным волшебником — в каком бы мире он ни оказался. Очередная «Авада» настигла Тома, и его тело начало превращаться в пепел. Он не кричал, но в последние мгновения смотрел на Гарри с тем самым сожалением, которое резало сильнее любого проклятия.       Дамблдор не медлил. Достав из рукава мантии нож, он подошёл к кроватке. И тут Гарри понял: сейчас будет больно. Очень.       Он смутно помнил ту боль — которую чувствовал во время комы. Несмотря на наркоз, ему было очень больно, правда, и не знал, что именно хотели найти в его шраме. А сейчас… Сейчас Дамблдор собирался вырезать шрам на лбу годовалой девочки, которая не находилась под наркозом и уж точно всё понимала и ощущала. И этой девочкой был Гарри.       Одна мысль билась в голове, как загнанная птица: этот Дамблдор был намного хуже того Дамблдора, который взращивал Гарри, как свинью на убой.       Волшебник взмахнул палочкой, и лента для волос, лежавшая на столе, рванулась к кроватке и начала туго обматывать тело Гарри. На всякий случай Дамблдор добавил «Петрификус». Теперь Гарри мог только смотреть.       Дамблдор не церемонился: быстро и чётко вырезал на лбу шрам. Хотелось кричать и биться в конвульсиях, но он не мог. Но сам разрез оказался не самым страшным. Хуже было вливание чёрной магии в рану: боль расползалась по коже, как чернила по промокашке, и в эти мгновения он чувствовал отголоски магии Тома — чужой, тяжёлой, знакомой. Иногда он отключался, а когда приходил в себя, надеялся, что это хотя бы ненадолго прекратится.       Звук мотоцикла Хагрида прозвучал не как спасение, а как ещё один чужой шум в этом безумном мире. Снова послышался тяжёлый топот, и Гарри окончательно пришёл в себя — и снова заплакал. Он надеялся, что хоть это насторожит великана или хотя бы отвлечёт от боли. Но, взглянув на гиганта, понял: перед ним всё тот же добродушный Хагрид. У великана при виде ребёнка навернулись слёзы. — Мерлин милостивый, как же так… Бедняжка Лили! Малышка Лилиан! — Ну‑ну, Хагрид. Сейчас не время плакать. Нужно спрятать малышку Лилиану. — Хорошо, профессор Дамблдор. Но куда её прятать? — У Лили есть замечательная младшая сестра. Уверен, она с радостью поможет нам в таком нелёгком деле. Но это потом. Малышка должна побывать на похоронах, чтобы отдать почести родителям, которые защищали её ценой своей жизни. — Вы как никогда правы, профессор!