"Клуб романтики" в Нью-Пари 3: Финал, который я заслуживаю

Просыпаюсь от того, что матрас расслабленно выдыхает, а рядом становится пусто и прохладно. Слышу шаги, шорох ткани, тихий стук дверцы шкафа, шум воды. Притворяюсь спящей, когда Триаль возвращается из ванной. Смешок, затем запах мяты, влажные губы на моем виске, и он уходит. Резко открываю глаза и переворачиваюсь на спину. Иногда мне кажется, что самая извращенная вещь в Николя Триале — не секс, не контроль, не контракт на сто с лишним пунктов, а вот эти внезапные бытовые нежности. Комнату мне выделили. Полноценную, красивую, с отдельной ванной, гардеробной и видом на город, словно в рекламе недвижимости, но ночую я там редко. Триалю во сне нужен физический контакт, как он объяснил, для снижения уровня кортизола. Ублюдок утверждает, что это и на меня положительно влияет: без него я ворочаюсь и пинаюсь, а когда он обнимает, сплю — цитата — “как зайка”, мирно посапывая. Не знаю, правда это или нет, но мне действительно перестали сниться кошмары. Видимо, текущая реальность настолько ужасна, что мозг устает паниковать и решает: черт с ним, давай хотя бы поспим. Глупо бояться темноты, если обитающее в ней чудовище уже тебя поймало. Возможно, стоит запатентовать революционный способ борьбы со стрессом: выдавать тревожным гражданам персонального абьюзера, который ночами будет жамкать их, как плюшевого антистрессового медведя. Снижение кортизола, нормализация сна, легкий привкус безысходности — все входит в страховку. Сажусь в постели и смотрю на смятую подушку по соседству. Каждое утро одно и то же: зависаю, как старый компьютер, в попытке понять, кто я сегодня: руководитель студии, онкобольная, идиотка, продавшая себя за сохранность бизнеса, или просто тело, временно прикомандированное к постели Николя Триаля. Ответ, как водится, “Да”. Перевожу взгляд на тумбочку, где раньше меня ждал приготовленный с вечера стакан с иммунными каплями, а теперь пусто. Триаль запретил. Толком не объяснил, сказал: “Нечего пичкать себя всякой дрянью”, и я перестала. Из всех форм сопротивления я выбрала самую безопасную — отсутствие протеста. Послушная девочка. Не курю. Не пью. Не принимаю препарат, который, возможно, продлевал мне жизнь, не спорю и не раздражаю. Зато у психованного миллиардера хороший аппетит и здоровый сон. Трусиха Дюран, как обычно… Пока крашусь в ванной, дважды роняю в раковину щеточку от туши из-за тремора в руках. На третий раз матерюсь и выкидываю в унитаз флакончик вместе с аппликатором. Смотрю на себя в зеркало и думаю, что все это похоже на дурной эксперимент: что будет, если поместить женщину с раком, разбитым сердцем и хронически плохими решениями в золотую клетку и начать дрессировать через секс и угрозы. Ответ: получусь я, выглядящая как плохо отрендеренный NPC. Когда Триаль возвращается с пробежки, я уже одета и сижу на кухне-гостиной за столом, делая вид, что читаю новости на планшете. На самом деле я минут десять пялюсь на фото Иво Мартена в статье о вынужденной отсрочке снижения полномочий Церкви в сфере здравоохранения, но разглядываю отнюдь не Приора, а человека, мелькнувшего в кадре на фоне. Наверное, даже если я однажды ослепну, то все равно буду чувствовать Марка даже на снимке, потому что сами пиксели, собирающиеся в знакомую фигуру, светятся иначе, по-родному. Где он сейчас? Вспоминает ли меня? В голове совершенно идиотская фантазия о том, как Жонсьер узнает обо всем: что сделал со мной Триаль, во что превратилась моя жизнь, как я “спасла” студию, где теперь живу, от чего отказалась. Узнает и… Разозлится? Приедет? Врежет Триалю так, что дорогущие зубы рассыпятся по лакированному паркету? На руках унесет меня отсюда, шепча, что никогда не переставал думать обо мне? Любить фантазию, оказывается, чертовски удобно… Слышу шаги и поднимаю голову — покоритель мира собственной персоной. Свежий после душа, гладко выбритый, влажные волосы зачесаны назад, рубашка сидит идеально, брюки тоже, тянет чистотой, дорогим средством для бритья и чем-то еще — живым, теплым, мужским. Ненавижу, что замечаю это. — Доброе утро, детка, — безмятежно произносит Триаль. — Доброе, — отвечаю я с улыбкой, от которой у меня самой сводит скулы. Заблокировав планшет, порхаю в направлении кухонного блока и обратно уже с тарелкой в руках. Подавать ему завтрак ни хрена не моя обязанность по контракту, но этой скотине нравится, когда я вьюсь вокруг, как рабыня возле султана. Угождать ему стало некой формой защиты, чем-то вроде техники безопасности или профдеформации. Не спорить, не провоцировать, улыбаться и кивать в нужных местах, но при этом выглядеть довольной. Триаль действительно становится мягче, когда я не огрызаюсь. Не человеком, конечно, не будем оскорблять вид, но хотя бы сговорчивой версией злобного демона. Чувствую легкую ломоту в пальцах, когда ставлю кружку в нужный отсек кухблока с кофемашиной. Последнее время болезнь напоминает о себе чаще, и от этого внутри поднимается вязкая тоска — кровь, что течет по венам, теперь не только союзник, но и злейший враг. — О чем думаешь? — спрашивает Триаль. Оборачиваюсь. Он сидит за столом, неспешно жует тост и внимательно смотрит на меня невыносимо пронзительным взглядом. Честное слово, у этого психа чутье на трещины в чужой броне, как у акулы на раненую добычу. — О работе. — Не ври, — бросает он лениво. Чертовски знакомый тон с подтекстом: “Хочу посмотреть, как ты будешь выкручиваться”. Да никак. Поставив перед ним кружку, пожимаю плечами. Сарказм — единственное, что осталось, и я пускаю его в ход, зная, что он не поверит. Именно поэтому и говорю: — Думаю о том, как скучаю по бывшему. Триаль медленно отпивает кофе, не сводя с меня глаз. Уверена, его эго даже на секунду не допускает мысли, что я говорю правду. Он скорее поверит, что Викарий публично поблагодарит его лично за вклад в возрождение человечества. Впрочем, возможно, благодарность была бы обоснованной. Готова поставить месячный запас противозачаточных, что с таким либидо, как у этого ёбаря-террориста, к сорока с лишним годам трое детей — это только официально. — Мм, по Жонсьеру что ли? Меня коробит, как он жует это имя вместе с тостом. Внутри все сжимается, словно Триаль нажал пальцем на открытую рану. — Я пошутила, — быстро говорю, признавая провальную стратегию. — Смешно. Раз уж упомянули, расскажешь, почему вы расстались? Ну все, добро пожаловать на очередное минное поле. И кто меня за язык тянул? — Просто расстались, — бурчу я, отворачиваясь к кофемашине и ставя вторую чашку для себя. — Не всегда есть причина. — Всегда, просто не все осознают. Более того, у расставания всегда есть инициатор. Кто кого бросил? Неотрывно слежу за темной струей, наполняющей кружку дымящимся кофе, и пытаюсь убедить себя, что слова этого ублюдка меня не задевают. Разумеется, причина есть, и я прекрасно ее осознаю, но скорее вылижу оба этажа этого чертового пентхауса, чем выдам Триалю хоть мизер своих самых болезненных воспоминаний. — Тебе не кажется, что это не твое дело? — Кажется. Но мне похер. Вот же сукин сын! — Ты его или он тебя? — напирает Триаль, но я делаю вид, что не слышу. — Дай угадаю, ты его? Оборачиваюсь, потому что чертовски интересно, с каким выражением лица он препарирует мою личную жизнь. У Триаля вид семейного психолога, который выслушал обе стороны и готовится пролить свет на ситуацию. — С чего ты взял? — Хорошо разбираюсь в людях. Я даже знаю, почему именно. — Да ну? Просвети, — усмехаюсь я, прикладываясь к кружке. — Ты его бросила, потому что у него крошечный член. Я чуть не давлюсь кофе. — Что? — Это очевидно. Ты барышня темпераментная в постели, а он выглядит как тип, который не сразу вспомнит, куда в женщине пристроить своего дряблого дружка. — Ты говоришь про влиятельного инквизитора! — возмущаюсь я. — Это он-то влиятельный? — усмехается засранец, откинувшись на спинку стула. — Я тебя умоляю, сквозняк и тот влиятельнее. Так что, там совсем все плохо? — Ник, прекрати! — Судя по твоей реакции, я прав. Вот беда — солидный мужчина при должности прячет в штанах микроскопический член. Наверное, приходилось каждый раз симулировать оргазм, чтобы не ранить его? Теперь понимаю, почему ты с таким энтузиазмом раздвинула для меня ноги тогда в лифте. — Ты омерзителен! — Детка, я тебя не виню. Любая молодая здоровая самка хочет быть хорошенько оттраханной сильным, красивым самцом. Это природа. — Это твои больные фантазии! — Хочешь сказать, это в моих больных фантазиях ты каждый вечер стонешь и течешь, как похотливая сучка? На несколько секунд повисает тишина. Я смотрю в окно и уговариваю себя не швырнуть кружку, чтобы проломить череп этому сучьему потроху. Дело даже не в том, что он меня оскорбил, а в том, что этот ублюдок прав — в его постели я веду себя именно так и презираю это. Презираю мурашки по всему телу от того, как он жрет меня глазами, даже сейчас. — И все же, — слышу ненавистный голос, — это ты его бросила? Я медленно выдыхаю, готовясь совершить еще одно предательство. Пусть оно не такое серьезное, как то, что послужило причиной нашего с Марком разрыва, но не менее малодушное. Прости, Марк, сейчас — не та битва, в которой разумно стоять до конца, но однажды я это сделаю. Я отыщу слабые места этого выродка, принесу его голову к твоим ногам и склоню свою с надеждой на искупление… — Да, Ник. Все так. Я бросила умного, красивого, солидного инквизитора, потому что у него микроскопический член. Ты доволен? Поморщившись, Триаль втягивает воздух сквозь зубы и показывает жестом “чуть-чуть не так”. Прокручиваю в голове, что ему могло не понравиться в сказанной фразе. Ах да… — Я бросила умного, солидного инквизитора, потому что у него микроскопический член. — Вот видишь, — довольно произносит Триаль, — умеешь быть честной, когда хочешь. Залпом допиваю кофе и собираюсь на работу, когда в спину прилетает строгое: — Ты опять не позавтракала. — Не голодная. — Имей в виду, Дюран, потеря веса также является нарушением контракта. Без сочной задницы ты мне не нужна. Молча проглатываю это, хотя обижает подобная категоричность в вопросе внешности. Я ведь мирюсь с тем, что этот козел красивый, как черт, хотя мне было бы легче его ненавидеть, будь Триаль жирным, плешивым, вонючим стариком. И желательно неудачником, а не тем, от чьего имени одна половина Нью-Пари течет, а другая — давится бутербродами от зависти. Я, кстати, в обеих группах, только в разные моменты времени. Перед зеркалом у выхода дергаю воротник пальто, освобождая его из-под ремешка сумки, когда Николя подходит сзади и, глядя в глаза моему отражению, поправляет мои волосы. Не обманываю себя тем, что это жест заботы, просто Триаль тактильный. Очень. Понаблюдав за ним, я стала замечать, как он касается предплечья собеседника, чтобы привлечь внимание или добавить веса своим словам. Удивительно, что этот ненормальный, который по щелчку пальцев может получить любую модель или холеную светскую хищницу с зубами белее кокаина, почему-то зациклился на мне. На нервной, больной, злой, вечно уставшей Дезире, у которой жизнь похожа на квест со сломанными развилками, где любой выбор ведет к самой трагичной концовке. И хуже всего то, что где-то глубоко, во внутренней темной помойке шевелится гадкая, постыдная мысль: я не хочу делить это помешательство ни с кем. Никаких других женщин. Ни длинноногих, ни идеально послушных, ни тех, кто будет смотреть на него влюбленными глазами и смеяться его шуткам. Не хочу представлять его руки на чужой талии, чужую помаду на его губах, чужие волосы на его подушке. Не хочу, чтобы он желал кого-то еще с той же больной, разрушительной одержимостью, с какой желает меня. — Что ты так смотришь? — тихо спрашивает Триаль. Я понимаю, что застыла, разглядывая в отражении то, как он разглядывает меня. Выражение его лица едва заметно меняется. Он тоже чувствует натянутый до звона воздух между нами — еще немного и короткое замыкание. Николя медленно, без грубого нажима тянет мои волосы на затылке, заставляя запрокинуть голову, и наклоняется ко мне. Я чувствую привычное возбуждение, находясь в его власти. Наши губы на расстоянии выдоха, когда я поворачиваюсь и впиваюсь в его рот, убеждая себя, что великолепно контролирую ситуацию, а вовсе не иду на поводу у рептильных инстинктов. Триаль отвечает мгновенно, словно только и ждал, когда я сорвусь. Мужская ладонь ложится мне на затылок, вторая — на талию, и я уже впечатана спиной в зеркало. Воздух из легких выбивает, слабеют колени, сумка соскальзывает с плеча, а Ник целует меня так, словно ему рвет крышу не меньше, чем мне. Ненавижу, как знакомо по телу проходит эта предательская, сладкая дрожь предвкушения. Ненавижу его губы, его руки, его проклятую способность делать так, что все внутри меня одновременно сжимается в узел и плавится к чертям. Он вжимает меня сильнее, пальцы скользят по шее, по волосам, по спине, и на одну ужасную секунду я готова забить на работу и умолять его провести день в постели со мной. Или хотя бы просто взять меня прямо здесь, у стены, поставив раком, как последнюю шлюху. Он отрывается первым — буквально на несколько сантиметров, тяжело дыша, лбом почти касаясь моего. — Иди, — хрипло говорит он, — иначе сегодня оба пропустим работу. У озабоченных дураков мысли сходятся. Стараясь не смотреть на него, вытираю губы тыльной стороной ладони, подбираю сумку и на ватных ногах молча покидаю пентхаус. — Соберись, тряпка, — бормочу себе под нос, когда створки лифта смыкаются, и я наконец остаюсь одна. В следующий раз, когда Триаль подойдет что-нибудь мне поправить, надо просто бить в горло и бежать. Валентин, как всегда, молчалив и вежлив — производит впечатление человека, который и в офис отвезет, и в лесополосе закопает, если прикажут. Он высаживает меня за квартал. Я попросила об этом еще в первую поездку — не хочу, чтобы мои сотрудники наблюдали, как начальница подъезжает к работе под конвоем персонального цербера. Выхожу из машины, чувствуя невидимый поводок или скорее удавку, ведь только дернешься — и привет. Поблескивающий в лучах утреннего солнца автомобиль трогается и остаток пути медленно едет за мной в нескольких метрах позади. На улице прохладно и сыро после ночной мороси. Люблю эти несколько минут, когда я просто человек на улице. Представляю, что можно бесконечно шагать, засунув руки в карманы, и уйти так далеко-далеко. Из Нью-Пари, за Периметр, к самому краю континента, сесть на берегу океана и ждать, когда рядом появится любимый человек, чтобы взять его за руку и вместе любоваться набегающими волнами и алым закатом… К сожалению, долгие прогулки мне противопоказаны, потому что в последнее время я быстро устаю и страдаю одышкой. Даже квартал умеренно быстрым шагом дается нелегко. Прежде чем зайти в бизнес-центр, останавливаюсь у фасада, делаю вдох, потом еще один. Опираюсь ладонью о холодную стеклянную стену и делаю вид, что проверяю что-то в телефоне. Жду, пока дыхание выровняется, поправляю сумку, выражение лица и иду к входу. В офисе жизнь кипит без моего непосредственного участия. Чтобы компенсировать падение рейтинга, мы запустили недорогой мерч, от которого даже сотрудники пришли в восторг. Народ рассекает в футболках с изображением Ариадны из “Кровавого аллюра” и подписью: “Предпочитаю мужчин с низким шансом на выживание”. Или многострадального Вацлава: “Не выжил, зато с видом на Краков”. Еще есть по “Хорошим соседям”: “Инопланетная жизнь найдена. Новости так себе”. Ну и “Доверие под прицелом”, финал которой обсуждают до сих пор, — на принте псионичка закрывает собой богача Жан-Поля, а внизу надпись: “Меня наняли не за манеры”. Фанатам историй шмот зашел на ура, спасибо блестящему маркетологу и деньгам Триаля. Здороваюсь со всеми, подходя к своему стеклянному закутку, и по привычке первым делом смотрю на стол: пусто. Никакого кофе в бумажном стаканчике и стикера из серии “Не всякая бездна обязана смотреть в ответ” или “Даже молчание — это тоже диалог, если ты не идиот”. После ультиматума Триаля пришлось отдельно решить вопрос с Алексом. Точнее, не решить, а трусливо заслонить ложью, нелепой, как попытка заделать протекающую трубу жвачкой. Я старалась даже не смотреть на сценариста, иначе проницательный собеседник прочитал бы в моих глазах прощание вместе с желанием обнять, поцеловать и одновременно попросить исчезнуть ради его же безопасности. Я соврала, что была у кардиолога, мол, давление скачет, пульс шалит, сердце капризничает. Врач запретил кофе и сигареты, а заодно велел поменьше торчать на холоде, так что больше никаких совместных перекуров. Алекс молча выслушал, потом кивнул и сказал только: — Береги себя. И все. Ни расспросов, ни обиды, ни драматичного “постой, что происходит”. Вежливый, зрелый, правильный шаг человека, который уважает чужие границы, даже если чувствует чувствует фальшь. Алекс умница, потому что так лучше — ему безопаснее быть за скобками моей вражды с Триалем. В день “слива” после моего возвращения из офиса миллиардера, когда на губах еще не обсохла сперма, я не сообщила, что утечка фейковая, иначе Алекс, сложив два и два, окончательно потерял бы ко мне уважение. Вместо этого я аккуратно натолкнула наших прогеров на мысль присмотреться к комментариям, и уже на следующий день Руперт торжественно объявил, что кто-то подменил адрес форума для IP-адресов нашей студии, и мы заходили на зеркало с дополнительным топиком со “сливом”. Я вместе с остальными изобразила удивление вперемешку с облегчением. Последнее далось мне особенно тяжело, потому что на душе было мерзко — казалось, я перешла какую-то невидимую грань. Казалось, позволив хоть раз купить себя, я позволю это снова, вопрос лишь в цене. Насколько низко я готова пасть ради достижения своей цели? Ответ я получила тем же вечером, молча стерпев первый в своей жизни удар от мужчины. Единый, как я в тот момент ненавидела Триаля! А еще сильнее — себя, когда спустя десять минут скулила и плавилась под его пальцами. Захожу на форум в теневом сегменте сети и нахожу во входящих сообщение от продавца онкопрепарата. В переписке одно кодовое слово, означающее, что товар поступил. Знаю, что заниматься самолечением — идея сомнительная даже при наличии медицинского образования, коего у меня в помине нет, но сейчас нельзя подтверждать диагноз, и дело даже не в страхе перед пункцией. Если Триаль узнает, что новая игрушка бракованная, высвистнет на помойку в два счета, причем не только из своей постели, но и с поста директора студии. Какой смысл инвестировать в актив, который неровен час загнется, и ищи ему замену? К слову о замене, надо подумать, кому я смогу передать полномочия, когда придет время… Крэп, даже не верится, что я так спокойно планирую собственную смерть! Завтра пойду выбирать наряд для кремации? Продавец заверил, что препарат оригинальный, просто списанный. Не подделка, не кустарный аналог, не сомнительная химия из подвала, а, так сказать, уставший ветеран фармы, незаслуженно изгнанный из официального оборота, но все еще полный сил и терапевтического потенциала. Прямо-таки сиротка с безупречной родословной, потому и стоит столько, что моих сбережений еле хватает на месячный курс. Перечитываю письмо дважды и не чувствую примерно ничего. Оригинальный или нет — в сущности, какая разница? Я все равно умираю. С лицензией, без лицензии, от серого препарата, от официального, от рака, от стресса, от Триаля, который, если поднапряжется, вполне может заменить мне все перечисленное сразу. Это уже не выбор между жизнью и смертью, а дегустация способов встретить смерть поинтереснее. Хотя бы в этом я поучаствую, а не останусь пассивным пассажиром катастрофы. Выглядываю в окно, ища глазами стерегущий меня черный внедорожник. Разумеется, я не могу пойти к Валентину и попросить съездить в Термитник, а зачем — секретик. У меня наготове план побега. Уровень не Джеймса Бонда, а скорее мисс Марпл, но, как показывает практика, когда тебя никто не воспринимает как опасную величину, работают даже тупые схемы. В нижнем ящике стола припрятан парик, который внезапно подогнала Соланж. Не знаю, что Алекс сказал Соль после ее киношного подросткового побега в слезах, но смотрит она без явного желания сломать мне что-нибудь. Время от времени замечаю в глазах Кудряшки Сью нечто похожее на жалость, так что, видимо, наш корпоративный душеспаситель убедил ее, что после расставания с Марком я окончательно поехала умом и бросаюсь на всех подряд. В целом, это близко к правде, не считая того, что у меня рак, и я в сексуальном рабстве у чокнутого миллиардера. Когда я спросила, откуда у Соланж парик, она без тени смущения призналась, что после переезда из интерната устроила ревизию в отцовской квартире и обнаружила в гардеробной залежи брендовых шмоток, люксовой косметики, дорогих украшений и париков из натуральных волос. Сперва Соль решила, что новоявленный батя с приветом — по ночам переодевается в женщину и ходит в сомнительные заведения, — но со временем убедилась, что добро ничейное, и кое-что стырила. Я готова была разреветься от мысли, что Марк до сих пор хранит вещи Летиции и, возможно, ночами любовно перебирает ее платья, в то время как мне курьер привез из его квартиры все вплоть до зубной щетки, но Соланж тут же посетовала, что чудо-склад бесследно исчез вскоре после обнаружения. Признаться честно, я повеселела. Покидаю офис под предлогом деловой встречи, поднимаюсь на третий этаж бизнес-центра и запираюсь в кабинке туалета. Меняю пальто на припасенную заранее кожаную куртку, надеваю белокурый парик с мягкой челкой и темные очки. Пальто оставляю на подоконнике, надеясь, что оно меня дождется. Оцениваю себя в зеркале и хмыкаю. Выгляжу так, будто иду давать интервью о тяжелой судьбе галеристки. Из здания выхожу через боковой вход, которым обычно пользуются курьеры и те, кто не хочет лишний раз пересекаться с начальством. Сердце колотится от страха, что все это идиотское представление закончится телефонным звонком и знакомым властным голосом “Детка, ты охренела?”. На перекрестке вливаюсь в толпу, перехожу улицу, захожу в торговую галерею, выхожу через другой вход, спускаюсь в подземный переход и, лишь поплутав там, на выходе вдыхаю полной грудью. Удивительно, как порой мало нужно для ощущения свободы — всего лишь чтобы никто не ехал в двух метрах за твоей спиной. В автобусе до Термитника сижу у окна, вжавшись в кресло и стараясь не подать виду, что редкая гостья в этом районе. В памяти обитающих тут нестабильных и псиоников, которых годами притесняли чистые из Центра, еще свеж образ нас как угнетателей и эксплуататоров. Хотя по части угнетенности я сейчас могу любого обездоленного попросить подержать мое пиво. Точнее, могла бы, но мне запретили алкоголь. После госпереворота район потихоньку облагораживают, но по мере приближения по-прежнему кажется, что Нью-Пари будто устает держать спину ровно и начинает сутулиться: облезлые фасады, переплетение проводов, ржавые балконы и билборды, которые по ночам светятся неоном, превращая Термитник в большую светящуюся лужу, хорошо заметную из окон пентхауса Триаль Тауэр. Подумать только, какие разные миры! Выхожу на остановке, сверяюсь с адресом и, пользуясь случаем, покупаю в ближайшем магазине пару сигарет — пачку все равно пришлось бы выбросить. С наслаждением затягиваюсь по дороге, думая о том, что раньше не ценила такие маленькие радости. Над входом в нужную “аптеку” мигает наполовину сдохшая вывеска, по соседству шаурмичная и магазин сантехники. Ну конечно, где еще продавать лекарство от рака, как не между жиром и унитазами? Спускаюсь в полуподвальное помещение, где из легального ассортимента, наверное, только градусник и пластырь. Внутри тесно, душно и на удивление чисто. За стойкой сидит мужчина лет пятидесяти. Судя по лицу, он давно понял все про этот мир, разочаровался и занял роль пассивного наблюдателя. Я называю кодовое слово из письма. Он лениво оглядывает меня, уходит за шторку и возвращается с маленькой неприметной коробкой. — Точно оригинал? — зачем-то спрашиваю я, протягивая сложенные вдвое купюры. — За гарантиями, мадемуазель, вам в официальную аптеку, — считая деньги, язвит собеседник. — Может, хотя бы скажете номер партии? — спрашиваю я, вертя в руках коробку. Из полезной информации на ней только срок годности. — Может, еще благословение Викария? — Могли бы не хамить, я вообще-то умираю, — ворчу я, убирая коробку в сумку. — Могли бы не задавать глупых вопросов, — ровным тоном отзывается провизор. — Хранить в холоде. Кстати, напишите, когда будете умирать, чтобы я на вас больше не заказывал. — Спасибо за сочувствие, — выплевываю я и перед тем, как свалить, добавляю вполголоса: — Козел. Когда выхожу из магазина, сердце исполняет драм-соло то ли от злости, то ли от адреналина. А вдруг я только что купила свой счастливый билет в долгую жизнь без рака? Закуриваю вторую сигарету и по пути к остановке замечаю женщину, которая клеит бумажные листовки на стену рядом с витриной закрытой парикмахерской. Бумажные. В Нью-Пари бумага для объявлений — примерно такой же анахронизм, как дуэль на шпагах возле кофейни. Обычно используют дешевые голографические проекции — быстро, ярко и с QR-кодом, — а тут клей, криво обрезанный лист и напечатанная фотография. Ведомая любопытством, подхожу ближе. На фото по пояс запечатлена молодая симпатичная девушка. Она позирует на камеру в коротком топе и джинсах на фоне одного из местных щербатых домов, длинные волосы развеваются на ветру. Выглядит так, словно по ту сторону камеры стоит человек с табличкой “Поздравляем! Вы теперь главная топ-модель Нью-Пари”. Ну или о чем там мечтают молодые симпатичные девушки, помимо того чтобы обнести отцовский тайник с ценными вещами его покойной супруги? Короче, довольная, даже счастливая. Виднеющийся из-под топа левый бок украшает внушительного размера тату в виде какого-то узора — качество фото не позволяет толком разглядеть. Вверху крупные буквы “ПРОПАЛА”, внизу — имя, возраст, генетический статус — куда без него? — и дата, когда девушку видели последний раз. Двадцатиоднолетняя нестабильная Лора Синь пропала пять дней назад. Расклеивающая объявления женщина замечает мой интерес. — Вы видели ее? — с надеждой спрашивает она. — Пожалуйста… Может, встречали? Может, знаете кого-нибудь… Голос хриплый, глаза красные, пальцы в клею. Женщина смотрит на меня так, словно верит, что незнакомая тётка в парике театральным жестом укажет за угол дома, откуда выпорхнет пропавшая. Увы, мадемуазель, вы не на ту примеряете роль спасительницы. Я сама тону, могу разве что булькнуть рядом. — Нет, простите, — тихо говорю я. — Я просто… увидела бумагу. Это необычно. Женщина дергает уголком губ. — На аренду голограмм нет денег. Бумагу, конечно, срывают, жалуются, но хоть сколько-то висит. Становится безмерно жаль эту бедолагу, отчаявшуюся настолько, что бумага в Термитнике для нее самая устойчивая форма коммуникации. Кивком головы указываю на фото: — Это ваша…? — Дочь. — Мне жаль. Вы были в полиции? — Да. Приняли заявление, сказали ждать. Взрослая же, может, сама ушла. Может, загуляла. Может, вернется. Сами понимаете… Сами понимаем. Если ты нестабильный, при этом не чья-то любовница или, скажем, не дочь инквизитора, то твоя пропажа расценивается как нечто среднее между сбежавшим котенком и поломкой автомата с газировкой. Женщина, представившаяся как Фелисити, начинает говорить о дочери. Я не перебиваю, потому что знаю, как порой хочется вывернуть душу случайному прохожему, которого ты больше никогда не увидишь и который унесет с собой частичку твоей боли. Лора то подрабатывала, то увольнялась, то хваталась за какие-то курсы, то бросала. Все говорила, что выбьется в люди, что не хочет всю жизнь прожить в этой дыре, что однажды будет “нормальная”. Недавно накопила денег и сделала татуировку в дорогом салоне в Центре. — Собирала-собирала… — всхлипывает Фелисити, доставая еще одну листовку и дрожащей рукой разглаживая ее на стене. — Мечтала давно, потом пошла и сделала. Я ругалась, а она говорила: “Мам, ты не понимаешь, это инвестиция в новую себя”. Наверное, Лоре тоже говорили: будь осторожна, не лезь куда не надо, не верь красивым обещаниям, не мечтай слишком громко. И вот пожалуйста — мечта выбиться в люди закончилась бумажкой на бетонной стене. — После этого будто оживилась, — продолжает Фелисити, — даже планы какие-то появились. — А потом? — спрашиваю я. Женщина мнет в пальцах край листовки. — Потом исчезла. Сказала, что едет по делу. И все. — Я правда не видела, — говорю я и неожиданно для себя продолжаю: — Но если хотите, я могу попробовать разместить объявление в игровом сообществе. У нас большая аудитория, вдруг кто-то видел? Фелисити смотрит на меня, словно я предложила ей чудо, а не сраный пост в соцсети. Прошу прислать мне фото пропавшей в цифровом виде и всю имеющуюся информацию. Собеседница тараторит, цепляясь за детали, как за поручни на скользкой лестнице. Повозившись с древним смартфоном, Фелисити, наконец, отправляет фото. Мельком взглянув на него, отчетливее вижу тату — по коже тянется рисунок в виде лозы с шипами и розами, который вызывает смутное чувство дежавю. — Я размещу, — обещаю я. — Не знаю, поможет ли. Женщина кивает и горячо благодарит, даже неловко. До остановки бреду еще медленнее. Не только из-за слабости — теперь в голове крутится Лора. Нестабильная. Хотела выбиться в люди. Накопила на татуировку в дорогом салоне и пропала после какого-то “дела”. Конечно, Нью-Пари любит предприимчивых, всегда есть куча возможностей. Особенно возможностей исчезнуть так, что родная мать не найдет. Перед возвращением в офис несколько минут наблюдаю за машиной Валентина. Из-за тонированных стекол не вижу, чем он занят, но явно не суетится в панике из-за потери “объекта”, а значит, мой побег остался незамеченным. Жму себе руку, тихой сапой просачиваюсь в бизнес-центр и уже через пять минут как ни в чем не бывало возвращаюсь на рабочее место, пряча в сумке парик, кожанку и новоприобретенную надежду на выздоровление. В конце рабочего дня позволяю себе задержаться максимум на час. Дольше нельзя, поскольку у одного гребаного садиста будут претензии, что я не жду его с работы, словно степфордская жена. Когда сажусь в машину к Валентину, тянет скорчить водителю рожицу в зеркало заднего вида и пропеть “Ля-ля-ля, не поймал!”. До прихода Триаля вовсю наслаждаюсь своей золотой клеткой: не спеша отмокаю в джакузи, ужинаю вкуснейшим сырным супом и, развалившись в одной из его футболок бренда “Trial by Fire” на широкой, как автодром, кровати, включаю в VR-очках доштормовой фильм про Атрейдесов и Харконненов. На моменте, когда герцог Атрейдес кусает капсулу с ядовитым газом, чтобы убить барона Харконнена, устало вздрагиваю, почувствовав руку на своей ноге. Не то чтобы я испугалась, скорее было чувство, словно я захожу в офис, зная, что за дверью ждет Соланж, готовая заорать мне в ухо. Умом от страха не тронешься, но и расслабиться тоже не получится. — Слишком много неприятных мужчин в один день, — бормочу я, не снимая очки. Пальцы на моей лодыжке замирают. — Сколько неприятных мужчин у тебя было сегодня, детка? Вот и он. Низкий, усталый голос с той самой хрипотцой, от которого мой инстинкт самосохранения вопит “Беги!”, а внутренний аудиал задыхается от восторга. — Один, — признаюсь я. — Но зато какой. Миллиардер, тиран и ценитель женских жоп как инвестиционного актива. — Я смотрю, кто-то по мне скучал, — Триаль проводит ладонью выше, до колена, словно проверяет, кусаюсь ли я сегодня. Снимаю VR-очки, возвращаясь в полумрак спальни. За панорамными окнами огни Нью-Пари, у кровати — Николя в расстегнутой на пару пуговиц рубашке, с закатанными рукавами и обжигающим взглядом, который ощущается, как еще одно прикосновение. — Ты рано. — Расстроена? — Надеялась побыть свободной женщиной хотя бы до конца фильма. — В моем пентхаусе, на моей кровати и в моей футболке? — усмехается он. — Не душни. Свобода — это внутреннее состояние. — Внутреннее, — повторяет он, опуская взгляд на мои голые ноги. — У тебя слишком много внутреннего мира, детка. Я начинаю ревновать. — К Полу Атрейдесу? — К любому, кто занимает твое внимание дольше пяти минут. — Тогда убей потолок. Я на него вчера полчаса смотрела. — Вместо того, чтобы смотреть на меня? — притворно возмущается Триаль. — Вместо молитвы. Он низко смеется и медленно скользит ладонью на мое бедро, отчего все мысли разом обрываются. С одной стороны, хочется откинуться на подушку и, постанывая, наслаждаться прикосновениями его чувственных пальцев, с другой — ударить себя сковородкой по лицу за то, что плавлюсь, стоит ему включить свой демонический шарм. — Нравится моя футболка? — вполголоса спрашивает Триаль. — Нравится качественный хлопок, — фыркаю я, уже жалея, что потянулась к ней. Хотелось немного отомстить, показав, что не только он умеет нарушать чужие границы, но сейчас понимаю, что это выглядит как добровольная капитуляция. Я собственноручно водрузила флаг противника на стену своей крепости. — Сними ее. — Тебе жалко что ли? — дуюсь я. Мне показалось, Николя не без удовольствия отметил факт ношения его вещи. — Детка, можешь забрать насовсем, но сейчас я хочу, чтобы ты ее сняла. Смотрю в его глаза и вспоминаю наше утреннее безумие на двоих. Тело мгновенно отзывается на воспоминания о его руке в моих волосах. Хочу, чтобы он снова зарывался в них пальцами, пока будет меня трахать… Как этот чертов колдун каждый раз умудряется вложить в мою голову порочные мысли?! Это отголоски его фантазий, не моих! Или моих? Или нужно признать, что я обыкновенная шлюха, и получать удовольствие от любимого процесса? Подцепляю края футболки и медленно снимаю ее. Стащив ткань через голову, вижу, как Триаль смотрит на мою грудь алчным, голодным взглядом, и от этого соски твердеют еще сильнее. Мужская ладонь возвращается к моей лодыжке и превращается в захват. Дернув меня за ногу ближе к себе, другой рукой Николя берет мое лицо за подбородок и накрывает губы жадным поцелуем. Его горячий язык бесцеремонно врывается в рот, поглощает, берет без спроса, отнимая, стирая, обесценивая то светлое, что во мне осталось от прежней Дезире. Все неправильно, кричит разум, но жар между ног требует поддаться грубой мужской силе, принять его волю, открыться для него и получить все, что он обещает, не говоря ни слова. Триаль бесконечно и жестко терзает мой рот, пока в легких не заканчивается кислород. Голова кружится, перед глазами расплываются мерцающие точки. Бессильно стону в его упругие, пряные губы, позволяя умелому языку вести свои дикие игры. Я даже не уверена, что целую в ответ, — ему и не нужно, он не спрашивает, просто берет. Эта бескомпромиссная власть сводит с ума, кружит голову, затягивает мысли туманом, оставляя только оголенную потребность в его вкусе, запахе и абсолютном контроле. Бессильно цепляюсь за его стальные плечи, когда Николя, наконец, отстраняется. Смотрю на его длинные ресницы, под которыми блестят глаза цвета океана, пожирающие, присваивающие меня, и млею от этого. Правда, мерзкая и липкая, как жвачка под столом в дешевом кафе, в том, что я устала быть ничьей, словно оставленная на остановке перчатка. Вроде была частью пары, грела кому-то руку, пахла домом, а теперь валяюсь в грязи, и все проходят мимо. Кто-то наступит, кто-то пнет: ничье — значит, можно. После Марка я скиталась в поисках доказательства собственной ценности и в итоге угодила к Триалю. Пусть он дает не заботу, а одержимость, но какая, в сущности, разница, если в тебе нуждаются, тебя не отпускают? Плохо, мерзко, собственнически, с контрактами, угрозами, охранником и юридически заверенной версией ошейника, но не отпускают. — Детка, — хрипло говорит Триаль, проводя большим пальцем по моей нижней губе. — Что у тебя в голове? Хочется ответить: “Список твоих преступлений, мой диагноз, план побега, лицо Марка, мысли о раке и желание, чтобы ты никогда не прикасался ни к кому, кроме меня”. — Помойка, — признаюсь я. Уголок его рта дергается. — Узнаю свою девочку. Свою. Николя словно знал, какой нерв у меня оголен прямо сейчас, чтобы пройтись раскаленным железом именно по нему. Шумно вдыхаю воздух, выбитый из легких одним несчастным местоимением. — Я не твоя, — говорю я, потому что так правильно. Кто-то в этой комнате обязан поддерживать видимость здравого смысла. — Врешь, — мягко отвечает Триаль. Смотрю снизу вверх на красивое лицо, за которое половина Нью-Пари простит ему, как минимум, неуплату налогов, как максимум — госизмену. На губы, которыми он умеет говорить чудовищные вещи и целовать так, что мое самоуважение летит к чертям. На руки, способные подписывать контракты, ломать жизни, поправлять мне волосы у зеркала и держать ночью так крепко, что кошмары отступают. Можно оттолкнуть его. Можно сказать что-нибудь гадкое, вспомнить Марка вслух, ткнуть в больное место, заставить Николя разозлиться, чтобы все стало проще: он чудовище, я жертва, понятная схема, понятные чувства. А можно сделать кое-что страшнее. Попросить. Триаль наклоняется ближе, но не целует. Ждет. Вот же сука! Я сглатываю. — Скажи еще раз, — выдыхаю я. — Скажи, что я твоя. Тишина. Триаль смотрит на меня так долго, что я успеваю пожалеть, умереть, воскреснуть и снова пожалеть. Его ладонь ложится мне на щеку так бережно, что хочется завыть. Чувствую себя собакой, которую, наконец, пустили в дом, перед этим несколько раз пнув сапогом. — Ты моя, — произносит он низко. — Даже когда ненавидишь или врешь. Сердце болезненно сжимается, будто его стиснули в кулаке, а оно, глупое, думает, что обнимают. Голодное, замерзшее существо внутри меня слишком долго сидело у закрытой двери и теперь готово погреться даже от пожара. Триаль гладит мои плечи и ключицу, сминает длинными пальцами грудь, дразня сжавшиеся чувствительные соски. Он полностью одет, в то время как я дрожу в его руках, распаленная, в одних мокрых трусиках, чувствительно натирающих возбужденную промежность. Закусив щеку изнутри, я подавляю пошлый стон, предательски выгибаясь навстречу расчетливым ласкам. Болезненно вскрикиваю, когда он поочередно щипает твердые узелки. — Красивые сиськи, — удовлетворенно вибрирует низкий голос. Даже такие грубые слова кружат мне голову, заставляя чувствовать себя распущенной и прекрасной одновременно. Потом будут ненависть и стыд. Потом я снова буду строить планы мести и побега, но сейчас позволяю ему прижать меня к себе и на несколько преступно сладких мгновений перестаю быть ничьей. Сдвинув в сторону влажную ткань белья, он несильно хлопает кончиками пальцев по воспаленной плоти. Я дергаюсь как от разряда тока, в горле клокочет стон. Непроизвольно сминаю ткань его рубашки, притягивая к себе. — Тебе нравится, детка? — порочный мужской голос обволакивает, завлекая в омут разврата. Я киваю и раздвигаю ноги, позволяя настойчивым пальцам войти внутрь. Другой рукой он вплетается в мои растрепанные волосы на затылке. Невнятно мычу, прогибаясь в пояснице, и хаотично дергаю бедрами в ответ на резкие проникающие толчки. Острое наслаждение ударяет в голову, пульсируя где-то глубоко внутри, приближая сокрушительную волну оргазма. — Нет, — скулю я, когда мужские пальцы выскальзывают из горячей промежности, снова шлепают, размазывая влагу по набухшему клитору. Беспомощно всхлипываю, одними губами умоляюще выдыхая его имя. — Не спеши, детка, — жесткий голос вырывает меня из чувственного тумана, затем приказ: — Перевернись на живот. Не хочу отворачиваться, хочу смотреть в его глаза. Его руки опускаются к пряжке ремня над бугрящейся ширинкой. Небрежным движением Триаль расстегивает брюки и приспускает их вместе с боксерами, высвобождая возбужденный орган. Не дождавшись от меня активных действий, Николя берет меня за талию и разворачивает лицом в подушку. Мужские ладони властно сминают мою задницу, приподнимая для идеального вторжения. — Детка, ты у меня такая чувствительная, — хрипло шепчет Триаль, медленно погружаясь в истекающую влагой промежность. — Да, — стону я, чувствуя невыносимо приятную наполненность, и уплываю в темный экстаз. Ничего чистого и светлого в происходящем нет. Это не занятие любовью, не страстное слияние, не взаимное желание доставить удовольствие, а агония, испепеляющая, грязная похоть, сдирающая все маски цивилизованности и табуированные принципы. Мое тело не боготворят, не ласкают, а жестко трахают, впечатывая в матрас, выбивая каждым грубым толчком умоляющие протяжные стоны. — Вот теперь точно — да, — его рваное дыхание путается в моих волосах, мужские пальцы сжимают ягодицы, не позволяя сделать ни одного движения. — Вдохни, малышка, — требует Николя и, когда я это делаю, обхватывает мое горло, перекрывая доступ к кислороду. Его член врезается невыносимо глубоко, и меня выгибает от стремительно обрушившейся волны разъедающего удовольствия. Мычу и бьюсь, зажатая между прохладной простынью и обжигающим жаром сильного мужского тела. Триаль вбивается с нарастающей скоростью, крепко удерживая меня в своих руках, не давая вдохнуть. — Отпусти себя, детка, — хриплые стоны опаляют мой висок, задница горит от мощных ударов его бедер. Интенсивные глубокие толчки заставляют захлебываться собственной слюной. Хочется кричать, но вместо этого я хриплю, впиваясь ногтями в подушку. Меня разрывает на части, рассыпает на атомы. Тело живет своей жизнью, извиваясь, отдаваясь и покоряясь. Абсолютное слияние. Или скорее — поглощение. Опустошение. Экстаз. Тьма. Мне не хватает воздуха. Я осознаю это за мгновение до погружения в пыльно-серую мглу. На грани потери сознания вижу радужный фейерверк под дрожащими веками. Вспышка, ослепляющая разум, смертельный удар тока и снова агония. Наслаждение, необъяснимое, иррациональное, сокрушительное. Я горю, умираю и восстаю из пепла. Когда он отпускает меня, еще несколько секунд не могу вспомнить, как нормально дышать. Все внутри выжжено и тихо, как после бури, и только его голос медленно возвращает меня в комнату. — Дыши, детка, — произносит Триаль. — Ты великолепна. Спустя полчаса в голове приятная пустота, как после бережного наркоза. Тело тяжелое и разомлевшее, несмотря на мои моральные протесты. Бессмысленно пялюсь в потолок, слушая звонкий стук десертной вилки о стеклянную баночку, откуда Ник достает круглые дольки ананаса. Он втягивает в рот желтую мякоть и довольно причмокивает. Подцепив очередной кругляшок, он нависает надо мной и подносит к моему рту: — Будешь? Отрицательно качаю головой и утыкаюсь лицом в подушку, ненавидя себя за испытанное удовольствие. Судя по стуку вилки о банку, Триаль спокойно жрет свои сраные ананасы, раздражая меня буквально каждым издаваемым звуком. — Дюран, а ты любишь свидания? — спрашивает он, когда я почти засыпаю. Поворачиваюсь и смотрю на него, приоткрыв один глаз. Николя укрыт по пояс, и я в очередной раз цепляюсь взглядом за россыпь маленьких родинок на груди и плече. Знаю, что на спине их еще больше. Я видела лишь мельком, и это выглядело фантастически — мне показалось, что они образуют какое-то созвездие. Просить посмотреть не стала — пусть не думает, что мне хоть что-то в нем нравится, и без того самодовольный павлин. — Смотря с кем, — бормочу я, обратно закрывая глаз. Если свидание с ним, то лучше посидеть дома и смотреть, как сохнет краска. — В целом. Как концепция. — Ты меня приглашаешь? — Я спросил, любишь ли ты свидания. — Нормальная концепция. — А идеальное свидание как выглядит? По-твоему. Пауза, за время которой я строю догадки о том, что в голове у этого безумца. — Зачем тебе? — Хочу знать, как тебя правильно выгуливать. Потрясающая формулировка. Мне кажется, что Триаль считает день прожитым зря, если ни разу меня не унизил. Для него это как утренняя пробежка — обязательный ритуал. Понимаю, что сберегу свои нервы, если дам то, что он хочет, потому что машина по имени Николя Триаль до победного попрет напролом. Взять хотя бы историю со шрамом на моем лице, который я не собиралась сводить, учитывая, что он побледнел и стал почти незаметен. Мы с Николя дважды это обсудили. Ну как обсудили? Разосрались, потому что у него было свое мнение на этот счет. На третий раз разговоров не было. В пентхаус зашел молодой мужчина, а руки Триаля, лежавшие в тот момент на моих плечах, превратились в стальные тиски. Я сперва испугалась, что этого психа потянуло на извращения вроде МЖМ, но вошедший оказался хилером. Николя удерживал мои руки и голову, пока мужчина, не требуя каких-либо объяснений, приложил кончики пальцев к моей скуле, а я выкрикивала проклятия в адрес Триаля. На месте моего шрама у хилера выступило легкое покраснение. Коротко попрощавшись, он вышел, а я осталась реветь на диване, оплакивая не столько шрам, сколько свое тело, которое у меня в какой-то момент отняли. Я отвожу взгляд к потолку и перечисляю первое, что приходит в голову: — Ужин в уютном месте без пафоса, прогулка и без попыток облапать и залезть языком в горло. — Детка, ты вообще в курсе, в чем смысл свиданий? — Узнать друг друга получше? — Единый, я и не догадывался о масштабах твоей наивности. Еще скажи, что женятся по любви. — В моем мире на свиданиях люди хотят узнать друг друга, а женятся по любви, — выплевываю я и снова утыкаюсь лицом в подушку. — Ты такая дура, Дюран, — слышу я над ухом и чувствую на виске влажные губы, пахнущие ананасом. — Спи. Спустя несколько дней происходит то, ради чего я годами лезла из кожи вон, пытаясь удержать студию на плаву: “Сказка для тебя” выросла до ста тысяч постоянных пользователей. После трагичного обвала рейтинга показатели снова пошли вверх благодаря платежной системе, бюджету на рекламу и появлению мерча. Последнее стало возможно благодаря щедрому банку, который снизил нам ставку до мизерной. Разумеется, я знаю, с чьего барского плеча и за какие заслуги эта подачка. Не знаю только, воспринимать это как свою победу или как поражение. Я вроде на высоте и одновременно на дне. В любом случае, сто тысяч живых людей выбирают нашу сказку из всех других, возвращаются и остаются. Это что-то значит! И повод устроить вечеринку! На офисных столах расставлены коробки с закусками, сэндвичами и мини-десертами. Алекс заявил, что если увидит хоть одну гирлянду, его через секунду здесь не будет. Адам пошутил, что если этот душнила уйдет, станет только веселее. В ответ сценарист пообещал, что в таком случае останется, даже если помещение обвесят гирляндами, которые взорвутся к чертям, и мы все сгорим заживо, ведь в его обязанности в “Пила Studio” входит не только заставлять читателей рыдать над финалом “Кровавого аллюра”, но и портить веселье коллегам. С улыбкой наблюдаю за ними со стороны и с грустью вспоминаю сидящего в тюрьме Эрика. По сравнению с детской перепалкой Алекса с Адамом, с Эриком у сценариста происходили баталии, едва не заканчивающиеся мордобоем. Музыкант вечно был недоволен, что Алекс пишет слишком жесткие ТЗ из серии: “Сначала тихая фортепианная тема в духе камерной драмы, затем струнные, так, чтобы можно было зациклить фрагмент, пока игрок не дойдет до нужного слайда, на котором случается резкий диссонанс. Музыка минорная, 72 bpm, без ударных”. “Может, сразу вместо меня трек напишешь?”, возмутился однажды Эрик, на что сценарист усмехнулся, мол, тогда Тревельян станет абсолютно бесполезен. Вместо резкого диссонанса Эрик использовал почти незаметное расхождение гармонии, аргументируя тем, что музыка сильнее сработает через подавленные эмоции, а не через очевидный акцент, и отказался переделывать. Алекс назвал композитора мошонкой и послал подальше. В ответ Тревельян позвал его с собой, съязвив, что мошонка и залупа должны держаться вместе. Эрику я всегда могла рассказать абсолютно все про свою жизнь и получить именно ту поддержку, в которой нуждалась, потому что он никогда не относился ко мне с позиции родителя. Скажи я другу, что у меня рак, и я не хочу лечиться, он бы спросил, уверена ли я, и позвал набухаться. Если бы призналась, что планирую перепихон с миллиардером с сомнительной репутацией, Эрик бы не посмотрел на меня, как на Вавилонскую блудницу, в отличие от Алекса, который готов воспитывать всех. Сегодня сценарист в очередной раз недовольно поджал губы при виде Соланж, чья лакированная юбка едва прикрывала пятую точку, и выразил мнение, что вместо визуальных новелл ей бы почитать нравственный катехизис. Та лишь бросила на него хитрый взгляд, всем своим видом говоря “Пусть ворчишь, но меня ты заметил”, и привычным жестом уселась на стол, закинув ногу на ногу, демонстрируя сделанную на мои деньги тату… А, так вот где я ее видела! У Соль на бедре такой же орнамент, как у Лоры Синь на боку. Сама девушка, к сожалению, до сих пор числится пропавшей, несмотря на то что опубликованное в нашем сообществе объявление собрало много реакций и репостов. Из мыслей меня выдергивает знакомый голос: — Ну что, звезда, я же говорил, что ты засияешь, — с улыбкой объявляет возникший рядом Рэнделл. Звездный маркетолог выглядит как модель из рекламы дорогих часов: идеальная щетина, идеальная рубашка, идеальная улыбка. Короче говоря, сам у себя топовый маркетинговый проект. — Спасибо, Рэн, ты знаешь мое мнение. Это наша общая победа, так что сегодня тут что-то типа созвездия. — Ага. Слушай, хотел спросить, как прошел совет интегрированных структур в “Силисьём”? Они только после него насчет нашей платёжки зачесались. Внутри у меня все собирается в тугой узел. Если бы жизнь можно было откатить к ближайшей точке восстановления до чертового совета интегрированных структур, я бы это сделала, лишь бы не допустить ошибки, когда слишком поверила в себя и решила, что могу подразнить хищника и сбежать. — Ну да, они немного про нее забыли, — неопределенно произношу я, отпив воду из стакана, как мне кажется, слишком громко. — Ты молодец, что напомнила. А с новым гендиром “Силисьём” не пересекалась? Хорошо, что я успела проглотить воду, иначе бы подавилась. — Пересекалась, — отвечаю я ровным тоном, словно Рэнделл спросил, не пересекалась ли я утром с вахтером. — Вы как-то законнектились? О да, еще как. Стараюсь аккуратно подбирать слова, чтобы и не соврать, иначе выдам себя покраснением, заиканием или еще чем-нибудь унизительным, и сохранить в тайне, до какой степени законнектились. — Рэн, ты же знаешь, нетворкинг — не моя сильная сторона. К тому же месье Триаль сам нашей студией не занимается, у него для этого есть штат юристов. — Блин, жалко, — с досадой качает головой маркетолог. — Я бы всю коллекцию запонок… Нет, это перебор. Половину коллекции отдал за такое знакомство. Говорят, у него связи есть даже… — Рэнделл многозначительно кивает наверх. Рассеянно смотрю в потолок и думаю, что если бы христианский Рай существовал, Триаль и со Святым Петром умудрился бы обкашлять вопросики. — Где? — В Совете, — понизив голос, заканчивает Рэнделл. — Ну раз говорят, — пожимаю я плечами, вспоминая, как на свадьбе Мартена Триаль ворковал с советницей. Если связи там и есть, не факт, что деловые. — А еще говорят, что он пассивный гей, и все эти его модели только для вида. Ну типа, он ни с одной из них не спал. Не знаю, мне смеяться или плакать. Мечтаю, чтобы Триаль однажды проснулся и решил, что мужские задницы привлекают его больше моей многострадальной, которая сегодня вечером не раз будет облапана, потому что через пару часов у нас свидание. Единый, звучит так же нелепо, как “детский утренник в крематории”! Как ни старалась, я не смогла выпытать, зачем ему это надо. “Просто хочу, какие тебе еще нужны причины?”, неизменно отвечал он. Я уверена, что эта человекообразная проблема вытянула из меня рецепт идеального свидания только для того, чтобы сделать все в точности наоборот, поэтому поведет в ресторан на последнем этаже какого-нибудь стеклянного фаллоса, закажет жутко дорогое блюдо в виде художественного мазка по тарелке, а я весь вечер буду давить из себя улыбку и делать вид, что мне вкусно. Возвращаясь в пентхаус, ожидаю, что мне подготовили униформу в виде коктейльного платья и десятисантиметровых каблуков — в высшем обществе принято наряжать собачек перед выходом в свет, — однако ничего подобного нет. Более того, сам Триаль появляется из гардеробной в кроссовках, свободных штанах и накинутой на футболку спортивной куртке. Не комментирую его прикид, потому что кто я такая, чтобы мешать сорокатрехлетнему мужчине косить под подростка? Ладно хоть не те обтягивающие джинсы с дыркой на колене, а то видела я фотку… В лифте он ко мне не лезет, не прижимает к стене, не отпускает шутки из серии “Ой, кажется, мы шлейку забыли”, а просто стоит рядом, сунув руки в карманы, и смотрит на цифры этажей. На подземной парковке Триаль ведет меня к красному кабриолету, который выглядел ровесником Наполеона из-за местами облупившейся краски. — Это что за рухлядь? — поморщившись, спрашиваю я. — Машина. — Ник, у тебя же есть нормальные тачки. — Ты сама сказала, что не хочешь пафоса. Видимо, сегодня Триаль решил поиграть в богатого чудака, которого строит из себя в медиа. Забавно, что большинство считает его именно таким — вечно улыбающимся прожигателем жизни, повесой и завсегдатаем светских тусовок, который время от времени по приколу покупает какую-нибудь компанию, и та внезапно становится сверхприбыльной. Да я и сама его таким считала. Если бы знала, какой он на самом деле, не то что в один лифт бы не зашла — я бы из города уехала, чтобы ненароком не пересечься. Николя снова ведет машину сам, и я вновь отмечаю его нелепую манеру — вцепился обеими руками в руль, как дед. Мы выезжаем из Центра, оставляя позади подсвеченные стеклянные башни со стерильными фасадами. Вскоре город начинает редеть, распадаться на заправки, склады и подсвеченные изнутри теплицы, в сгустившихся сумерках напоминающие светлячков-переростков. Едва мы минуем последний из окраинных районов, Триаль откидывает крышу авто, и мои волосы взлетают, подхваченные ветром. Несколько минут молча наслаждаюсь поездкой, после чего не выдерживаю: — Мы едем в “Гиену”? — спрашиваю я. — Нет, она сейчас занята, — не отрываясь от дороги, отвечает Триаль. — Один советник третью неделю празднует там свадьбу дочери. — Ты сдаешь свою виллу в аренду? — удивляюсь я. Вот это новость. Похоже, даже у миллиардеров нет такого понятия как “лишние деньги”. — Какой смысл держать дорогую недвижимость без дела? Любое имущество — это актив, а актив должен приносить доход, — поясняет Николя, и я вспоминаю, что рядом со мной не просто тиран, конченый ублюдок и похотливая скотина, но и гениальный бизнесмен, с которым и поговорить можно. Вернее, послушать — сама я ему вряд ли скажу что-то умное. Триаль останавливает машину возле придорожной забегаловки с неоновой вывеской “Chez Maurice”. Подозреваю, что самого Мориса там нет уже лет сорок. На парковке три пикапа и старый фургон, один взгляд на который навевает тоску. Осмотрев это “великолепие”, я с выпученными глазами поворачиваюсь к Триалю. — Мы что, приехали сюда?! — Бинго. — Ты шутишь! — Я забронировал нам столик. — Ник, это днище какое-то! — То, что надо на сегодня. — С твоими деньгами мог выбрать место поприличнее! — Тебе же не нравятся дорогие рестораны. — Я такого не говорила. — Ты сказала, что они пафосные. — Но это не значит, что я хочу пластиковую коробку на обочине! — Зато там уютно, — ехидно отвечает Триаль, и я понимаю, что это тщательно спланированный способ щелкнуть меня по носу за привередливость. Мол, не хочешь пафоса — лопай синтетику с помойки. — Ненавижу тебя! — едва не верещу я, потому что настроилась поесть раков или просто хорошей рыбы. Мой невыносимый спутник тем временем обходит машину, открывает мне дверь и подает руку. — Пойдем, капризка. Смотрю на протянутую руку и мысленно взываю к богу смирения. Если такой существует, я готова молиться исключительно ему в нарушение всех постулатов Церкви Единства. Вздохнув, вкладываю пальцы в ладонь Триаля, отмечая про себя, что она теплая. В “Chez Maurice” пахнет специями, жареным луком, дешевой ванилью и антисептиком. Последнее дает надежду, что мы тут не подхватим какую-нибудь дизентерию. Четыре стола — то есть половина — заняты неопрятными людьми, рассевшимися на обитых клеенкой диванчиках. На стене висит старая плазма с записью доштормового футбольного матча, звук которого выкручен так, чтобы было сложно игнорировать. Из-за барной стойки, как выпь из камышей, выныривает возрастная женщина с высокой прической из дредов. — Садитесь куда хотите, скоро подойду, — бросает она. Триаль благодарит мадемуазель с такой улыбкой, словно она пообещала ему инсайд с фондовой биржи, ведет меня к месту у окна и садится не напротив, а рядом. Липкая скатерть алчет встречи с санинспекцией, а сам стол шатается, если на него сильно дунуть. Меню, судя по виду, заламинировано еще при первом Викарии. На выбор целый ассортимент мусорной еды и десерт под названием “Сюрприз от Мориса”. Возможно, это единственное, что здесь есть не синтетического. — Что посоветуешь? — по-хулигански улыбаясь, спрашивает Триаль. — Тебе? Лоботомию. — Это гарнир какой-то? Непроизвольно фыркаю от смеха и тут же гашу улыбку, напоминая себе, что я не на настоящем свидании, а человек рядом — моральный дегенерат, возомнивший себя богом. — Я же говорил, что здесь уютно, — как ни в чем не бывало замечает Триаль. — Ненавижу тебя. — Знаю. Он заказывает два бургера, куриные крылышки, картофельные дольки, сырные палочки, лимонад и кофе. Короче, все, что есть в меню, за благоразумным исключением сюрприза от Мориса. — Ты собираешься накормить все заведение? — язвлю я. — Нет, только тебя. — Я столько не съем. — Я помогу. Через несколько минут на столе появляется еда. Бургеры такие огромные, что одного хватит залатать пробоину в корабле. Триаль берет свой обеими руками, откусывает и с наслаждением жует, не сводя с меня глаз, в которых пляшут бесенята. — Что? — спрашиваю я, наблюдая, как по его подбородку стекает капля соуса. — Жду, когда ты скажешь, что я ем как животное. — Ты ешь как животное. — Кайф, мне такого никогда не говорили, — довольно лыбится эта свинья. Пока я ищу, с какой стороны подступиться к своему бургеру, Триаль с набитым ртом рассказывает, как однажды притворился стажером в собственной компании, чтобы проверить, сколько времени потребуется менеджерам среднего звена, чтобы начать на него орать. Оказалось, в среднем два дня и сорок семь минут. — И что ты сделал? — спрашиваю я, жуя на удивление вкусную котлету. Чувствуется, что мясо синтетическое, но обилие специй заглушает характерный растительный привкус. — Повысил одну женщину, которая орала лучше всех. Расправляюсь с первым куском бургера и замечаю, что Триаль рассматривает меня, подперев подбородок рукой. — У тебя крошка на твоей второй самой красивой части тела, — мечтательно сообщает он. — Даже не буду спрашивать, какая первая, — ворчу я, пока Триаль вытирает мои губы салфеткой. Я молчу. Он тоже. Накатывает волна знакомого напряжения между нами. — Не здесь, — говорю я наконец. — Я не предлагал. — Предлагал глазами. Официантка приносит счет и снова уходит, пообещав вернуться через пару минут, но Триаль его даже не смотрит. Этот поехавший хватает меня за руку и тянет к выходу. — Пошли, — кратко велит он. — Куда? — Гулять. — А счет? — Какой счет? — Николя! — Не кричи. — Ты серьезно собираешься просто свалить? — У нас свидание без пафоса, забыла? — Это преступление, а не “без пафоса”! — Быстрее, преступница, — подмигивает он. Мы выскакиваем на улицу, как подростки, укравшие в магазине бутылку дешевого вина. Задыхаюсь от нервного смеха и одышки, держась за его руку. Триаль тоже смеется. — Ты сумасшедший! — говорю я, когда мы одновременно с двух сторон хлопаем дверцами кабриолета. — Есть немного, — кивает он, заводя машину. — Мы только что сбежали не заплатив! — Говоришь так, будто мы ограбили банк. — Разница только в сумме! — Еще в банках кофе получше. Машина срывается с места под мой до неприличия громкий смех. — Блин, неудобно как-то. Может, вернемся? Скажем, что пошутили. — Да не ерзай ты, я заплатил. — Когда? — Пока ты страдала над бургером. Если что, сделал надбавку за моральный вред официантке. Открываю рот. Закрываю. — И к чему этот спектакль? — Видела бы со стороны, как ты смеялась. Отворачиваюсь, кусая губу. Да, смеялась, и ненавижу себя за это. Вернувшись в Нью-Пари, Триаль выруливает на набережную. Мы не спеша бредем вдоль Ля Сен, в черных водах которой длинными дрожащими полосами отражаются огни небоскребов. Я иду чуть впереди, сунув руки в карманы. Несмотря на поздний час, Центр и не думает сворачивать вечерний кутеж. Где-то хлопает дверь бара, где-то взрывается хохотом шумная компания, мимо нас проходят такие же парочки, как мы. Хотя из нас с Триалем парочка та еще. Больше похожи на Прометея и Зевсова орла. Видимо, потому мне нельзя пить — чтобы печень была свежей. — Ну как, я оправдал твои ожидания по части “без пафоса”? — слышу самодовольный голос за спиной. Видимо, Триаль надеется, что я отошла от шока и сейчас похвалю его за креативность. — Ты их превзошел по части абсурда, — повернув голову, мрачно сообщаю я. — Зато ты весь вечер смеялась. — Я смеялась над тобой. — Меня устраивает. Кто бы сомневался! Как он там говорил? “Принимаю любые формы твоего внимания”? И теперь каждый раз, когда этому отморозку покажется, что я уделяю недостаточно внимания, он будет устраивать мне подобную встряску? С другой стороны, лестно, когда борются за твое внимание, пусть и из каких-то эгоистичных, нарциссических побуждений. С Марком я постоянно ощущала дефицит внимания, вынужденная соперничать с его прошлым и настоящим за каждый момент, когда Жонсьер был со мной здесь и сейчас. С Триалем наоборот — избыток внимания, правда токсичного и порой в буквальном смысле травмирующего, но плевать. По крайней мере, во мне нуждаются, пусть это мой персональный конец света в дорогих кроссовках. — Забавно, чувствую себя почти спокойно, — задумчиво произношу я. — Это пугает. — Почему? — Потому что это неправда. Не думай, что я забыла, что ты со мной вытворял. — Если бы ты вела себя как сегодня с самого начала, нам обоим жилось бы проще. Резко останавливаюсь и оборачиваюсь к высокомерному ублюдку. — Если бы ты с самого начала не был психом, мне бы вообще не пришлось с тобой жить, — цежу я, глядя ему в глаза. Он спокойно смотрит в ответ, но зрачки расширяются. Интересно, от злости или желания затащить меня в ближайший общественный сортир и стребовать контрактные обязательства? Вдруг он усмехается. — Спорим, ты сама не захочешь уходить, когда я решу разорвать контракт. — Ага, и до конца жизни буду хранить тебе верность, не в силах взглянуть на другого мужчину! Мечтай! Думаешь, у тебя член какой-то особенный? Пытаюсь придумать, какую еще гадость сказать, чтобы сильнее задеть его, потому что фраза “когда я решу разорвать контракт” колется внутри больнее, чем я ожидала. Мое утешение в мысли, что я кому-то нужна, разбивается о напоминание о том, что могу в любой момент снова оказаться выброшенной. — Детка, дело же не в члене. Вернее, не только в нем… Триаль молча переводит взгляд на мои губы. С учетом последней фразы даже боюсь представить, что в голове у этого извращенца. — Если ты сейчас скажешь еще что-нибудь мерзкое, я уйду. — Я хотел сказать, что ты красивая. Вот же сука, лучше бы сказал мерзость! С ними я умею обращаться — вскинуться, укусить в ответ или сделать вид, что мне плевать, — а с таким — нет. Простое “ты красивая” тихо и болезненно входит под ребра. Наверное, именно на таких качелях и строятся все эмоциональные ловушки. — Не смотри на меня так, — шепчу я, хотя сама пялюсь на его рот. — Как? — Как будто правда так думаешь. Полный ленивой уверенности, он чуть склоняет голову и замирает, словно бросая мне вызов: рискнешь снова погрузиться в наше общее безумие? А я боюсь, потому что с каждым разом заплываю все дальше и рискую однажды не вернуться, но соблазн слишком велик. Соблазн почувствовать, как он припадает жадными губами к моим, как не может мной насытиться, как его тело отчаянно нуждается в моем… Мои пальцы сами хватают ворот его куртки. Триаль не шевелится — только смотрит на меня тем самым взглядом, от которого у меня каждый раз проблемы с тем, чтобы дышать ровно. Он уже все понял и наблюдает, как я с разбега ныряю и погружаюсь с головой. Целую до того, как этот идиот успевает усмехнуться. Целую зло, жадно, чтобы в очередной раз побаловать себя иллюзией того, что я что-то контролирую. Триаль отвечает мгновенно, без малейшей паузы, с тем самым голодом, от которого мне сносит крышу. Его руки скользят по моей спине, притягивают, вжимают в себя так, что между нами не остается ни воздуха, ни здравого смысла. Чувствую, как тяжелеет его дыхание, каменное мужское естество упирается в мое бедро, а сам Триаль тихо, почти на грани слышимости, стонет мне в губы, и от этого звука меня прошибает насквозь. Плевать, что мы посреди набережной. Плевать, что вокруг люди. Плевать на все, кроме его вкуса — кофе, специй и чего-то безнадежно, преступно родного. Когда он наконец отрывается, я задыхаюсь, чувствуя, что сердцу становится тесно, и оно изо всех сил пытается сокрушить стены грудной клетки. Николя прижимается лбом к моему, и несколько секунд мы просто стоим с одним рваным дыханием на двоих. В его глазах цвета океана — темный, голодный омут, в котором я беззаботно плескаюсь, забыв о том, что рядом кружит акула. — Домой, — хрипло произносит он. Не приглашение, а приказ. Спасибо за напоминание, что передо мной не джентльмен, а хозяин. Впрочем, я уже привыкла покоряться и что любое мое “нет” превращается в “еще”, любое “не смей” — в безнадежное “не останавливайся”. Я должна бояться, но вместо этого чувствую мерзкое, горячее, невыносимое предвкушение, от которого разум застилает голая, животная похоть. Хочу, чтобы он затащил меня в спальню, как дикий зверь в свое логово, заставил плавиться под его руками и скулить его имя. Знаю, что утром снова стану ненавидеть себя за каждый стон и планировать побег, но сейчас все внутри меня так отчаянно рвется к нему, что бороться попросту нет сил. — Домой, — повторяю я едва слышно. Триаль довольно улыбается и снова целует меня — коротко, почти целомудренно, что в его исполнении выглядит как попытка хищника есть салат вилкой для устриц. Он крепко берет меня за руку и ведет к машине. Я иду следом, чувствуя, как под ребрами дрожит что-то опасное и сладкое, и стараюсь не думать о том, что иду за ним не потому, что должна. Просыпаюсь от того, что смартфон на тумбочке лихорадочно вибрирует, словно одержимый демоном. Открыв глаза, лежу, тупо уставившись в потолок, и пытаюсь понять, кому я могла срочно понадобиться с самого утра. А вдруг кто-то умер?! Поворачиваю голову и вижу пустую подушку рядом. А вдруг…? Хватаю телефон в надежде, что Нью-Пари гудит о нелепой смерти Николя Триаля во время пробежки. Неудачно перебегал дорогу, из-за угла выехал мотоциклист — и доброе утро. Первым делом открываю общий чат студии с несколькими десятками новых сообщений. Адам скинул ссылку и добавил: “ДЕЗ ЭТО ТЫ????”. Дальше идет обсуждение: “Ну вообще похожа”. “ПОХОЖА??? Там она лицом в миллиардера вросла!”. Дрожащими руками перехожу по ссылке и тут же жалею, что меня кто-нибудь не сбил насмерть. Первое, что вижу, — фотографии. Снято издалека, чуть смазано, но достаточно четко, чтобы разглядеть набережную, черную воду Ля Сен, огни небоскребов и нас. Я держу Триаля за ворот куртки. Он наклонился ко мне, одна рука у меня на спине, вторая — в волосах. Наши лица так близко, что вариант трактовки всего один, и это не “месье Триаль любезно помог мадемуазель достать соринку из глаза ртом”. Это, мать его, поцелуй. Жадный, неприличный, публичный, снятый в момент, когда я забыла обо всем. Заголовок гласит: “Самый завидный холостяк Нью-Пари замечен на свидании с таинственной незнакомкой”. Твою мать! Прикрываю глаза ладонью, не понимая, почему эта публикация вызывает во мне чувство вселенской тоски. Не тревоги даже, а именно ощущения, что произошло нечто непоправимое. Под публикацией сотни комментариев. Я же не успокоюсь, пока не прочитаю, так ведь? “Это кто?”. “Насосет на квартиру и разбегутся”. “Единый, кого только не ебут”. “Да сто пудов не надолго”. “капец он девок меняет как трусы”. “а как же линди”. “КТО ЭТА ДЕВУШКА И ПОЧЕМУ Я ЕЕ НЕНАВИЖУ”. “почему нельзя просто порадоваться за людей?”. “Это пиар, у нее парень есть”. Какой-то ушлепан написал “Она?” и приложил ссылку на мою личную страницу в соцсети с единственной фоткой десятилетней давности. Сука! В комментариях к фотографии тоже мракобесие. “Соска”. “Когда обнова???” “Дезире держи крепче, а то сбежит”. “имхо он ей не подходит” “скорее она ему” “Не нравится она мне”. “Роковуха”. “Для друга спрашиваю, можно фото попки”. “НИКОЛЯ где твой лайк?”. К моему ужасу, из-за дурацких слухов сюда приплели и Алекса: “А че там Алекс?”. “Переживаем за вас с Алексом))) Ну или за вас с Триалем”. Закусив губу, захожу на страницу к сценаристу и ожидаемо наблюдаю под последним постом о выходе обновления наплыв комментариев из серии “Если любишь, отпусти”, а один дегенерат обозвал куколдом. Крэп, из-за меня теперь и Алекса будут донимать! Точнее найдут еще один повод это делать — ему и без этого прилетает достаточно хейта после каждого обновления. Зато Соланж наверняка довольна таким раскладом, а то как на иголках с тех пор, как я рассталась… О нет! Нет! Нет! Нет! Вспоминаю обвинение, кинутое Марком мне в лицо вместе с другими фотографиями, на которых тоже были мы с Триалем в довольно провокационных обстоятельствах. Я била себя в грудь, уверяя Жонсьера, что это не то, о чем он подумал, и тогда это было правдой. Я действительно была в шоке, после того как какой-то придурок на улице приставил ко мне нож, и даже не помню, как мы с Триалем вернулись в “Марэ”. Оказалось, что он вел меня за руку. До сих пор не знаю, поверил ли мне Марк, и, черт возьми, да, мне это важно! Пусть он считает меня кем угодно, хоть убийцей, но никогда не сомневается в том, что я любила его больше всех на свете! Я бы скорее глаз себе выколола, чем посмотрела на другого мужчину! И как теперь звучат мои слова? “Я вовсе не изменяла тебе с Триалем, а то, что спустя несколько месяцев мы с ним на фотке сосемся, как ненормальные, — это совпадение и вообще не то, о чем ты подумал”. Звучит как отборный бред… А это правда. Увы, теперь я точно ничего не докажу, и Марк никогда не придет меня спасать, ведь, судя по фото, я с Триалем абсолютно добровольно. Только не обманываю ли я себя, продолжая утверждать, что это не добровольно? Я сама его целую, сама ложусь в его постель и сама получаю удовольствие — как-то не вписывается в концепцию жертвы. Снова смотрю на фото. Более удачного момента не подобрать — я отчаянно льну к Триалю, только ноги закинуть — и повисну, как мартышка на лиане. В этот момент в мою голову медленно, с отвратительной ясностью, входит другая мысль. Он же знал. Ну конечно, он знал! Зачем Николя Триалю тратить свое драгоценное время на свою постельную грелку вне ее прямых обязанностей? “Просто хочу”. Даже убедительную причину поленился придумать, зная, что я и так схаваю. И я схавала. Поверила, что Николя захотел подарить мне вечер, а не устроить публичную метку собственности. Не было никакого свидания, только сцена с декорацией, куда меня завели, как дурочку, подсветили с удачной стороны и заставили сыграть роль женщины, которая принадлежит Николя Триалю не по контракту, а по собственному желанию. Вскакиваю с кровати, накидываю его футболку и выхожу в гостиную босиком с телефоном в руке. Триаль сидит за столом с кружкой в руке и планшетом перед ним, свежий, собранный, как всегда спокойный. Он поднимает взгляд, замечает мое лицо и сразу хмурится. — Что? — спрашивает он коротко. Я молча подхожу ближе и тыкаю экраном ему почти в нос. — Это. Он коротко смотрит на фото. — Неплохо смотримся, — заключает он и переводит взгляд на меня. Я закрываю глаза на секунду, чтобы успокоиться и не врезать телефоном ему по роже. — Может, объяснишь, какого черта нужен был весь этот цирк? — Прогулка была твоей идеей. — А твоей — сфотографировать нас и швырнуть, как кусок мяса, своим пираньям! — Я понятия не имел, что нас фотографируют, — спокойно говорит он. — Не ври, — шиплю я. Триаль медленно, почти бережно ставит кружку на стол, откидывается на спинку стула, сцепив пальцы на животе, и смотрит на меня так, будто я плеснула рассол ему в кофе. — Дезире, если бы я хотел, чтобы нас сфотографировали, снимки были бы лучше. — Что? — Свет и ракурс отвратительные, у меня куртка перекосилась, а ты выглядишь так, будто проверяешь, насколько у меня вместительный рот. — Ты серьезно сейчас оцениваешь качество папарацци-съемки?! — Я объясняю, почему это не моя работа, — лениво произносит он, но в глазах вспыхивает раздражение. Настоящее или наигранное? Ну как их отличить, если этот человек, наверное, даже моргает по расписанию? — Детка, включи мозги. Если бы я хотел предъявить тебя городу, то вывел бы в какой-нибудь “Люмьер”, посадил у окна, заказал самое дорогое шампанское и позволил трем редакторам светской хроники “случайно” оказаться рядом. Через час у нас были бы фото в профильных медиа, через два — аналитика о новом этапе моей личной жизни, через три — ставка букмекеров на то, сколько ты продержишься. Вместо этого нас сняли издалека на набережной, где любой идиот с оптикой может подрабатывать шакалом. Он говорит уверенно, почти скучающе, но с каждым словом внутри меня против воли начинает шевелиться отвратительная мысль: звучит логично. — Ты знал, что там могут быть фотографы, — не сдаюсь я. — В Нью-Пари фотографы могут быть везде, особенно рядом со мной, и тебе тоже это было известно. Закатываю глаза, скрестив руки на груди. — Ну разумеется. Забыла, что рядом самый завидный холостяк Нью-Пари. Он поднимается из-за стола. Я делаю шаг назад автоматически, до того как успеваю возненавидеть себя за этот рефлекс. Триаль замечает. У этого психа зрение, как у хищной птицы, только вместо мышей он высматривает людские слабости. С его лица исчезает насмешка, остается холодное и внимательное выражение. — Я тебя не подставлял, — говорит он тише. — Я тебе не верю. — Детка, тебе напомнить, что ты сама меня поцеловала? Вот оно. Я знала, что он ударит самым удобным ножом: маленьким, острым, идеальным по руке. Конечно, сама. Сама схватила его, сама потянулась, сама поцеловала, сама пошла за ним. Хочется плакать и оттаскать себя за волосы. Сама, сама, сама — это слово обнуляет контракт, угрозы, страх, шантаж… Я же сама в итоге. Вечно косячу, а потом пытаюсь переложить вину на других. Не замечаю, как Триаль подходит ближе и кладет руки мне на плечи, словно мы гребаные друзья. — Я узнаю, кто это сделал, — обещает он. — И что? Засудишь? Устроишь публичную казнь? — Пока думаю. — Ник! — Что? — Лучше сделай так, чтобы фото удалили. — Уже. — А? — не веря своим ушам, обновляю страницу, и действительно — “Публикация перемещена или удалена”. Пора принять за аксиому, что Триаль всегда на шаг впереди меня. Или скорее не десять километров — по сколько там бегает этот марафонец? Он берет мой подбородок и достаточно твердо, но не грубо заставляет посмотреть на него. — Послушай меня. Я умею делать красиво. Это — не красиво. Это грязно, дешево и неконтролируемо. Я не хочу, чтобы недоразвитые приматы называли тебя соской или просили фото задницы. Его голос такой же ледяной, как и глаза — голубые, пронзительные, таящие угрозу, — и я невольно верю. Верю не словам, а его неприкрытому гневу, звенящему в каждой интонации, хотя внутри меня воет сирена, мигают красные лампы, бегают маленькие ответственные человечки с криками: “Дюран, ты дура, тебя опять разводят!”. — Если выяснится, что ты знал… — Не выяснится, потому что я не настолько тупой, чтобы попасться. Секунду мы смотрим друг на друга. Потом он вздыхает, будто я безнадежна. — Потому что не знал, Дезире. Триаль отпускает мой подбородок и проводит кончиками пальцев по скуле, отчего я испытываю первобытное желание потереться о него грудью со всеми вытекающими последствиями. — Если к тебе кто-то полезет — в студии, на улице, в сети, неважно, — дай мне знать, — произносит он низким бархатистым голосом, от которого у меня по спине мурашки. Прежде чем я успеваю сообразить, он мягко забирает из моей руки телефон и добавляет в список контактов какой-то номер. — Если снова увидишь публикацию, звонить сюда. — Кто это? — Мой человек по информационной гигиене. Охренеть, у него есть человек по информационной гигиене! Хотя чему я удивляюсь? — Так вот, кто подчистил слухи о том, что ты пассивный гей, — хмыкаю я. Триаль хитро улыбается. — И не только об этом. — Спасибо, — устало говорю я и тру лицо ладонями. В груди колотится сердце, в голове шумит, и я вдруг остро чувствую босые ступни на холодном полу. Его футболка на мне. Его запах на ткани. Его квартира вокруг. Его охрана внизу. Его деньги в моей студии. Его имя в комментариях рядом с моим. Теперь и его контакты в моем телефоне. Почему я не заметила, как этот ненавистный человек так плотно вошел в мою жизнь? Крэп, Дезире, беги!