Будет и на нашей улице счастье

Дождь начался ночью. Томас проснулся от шума — капли барабанили по крыше, по листьям пальм, по деревянному настилу веранды. Он лежал и слушал этот звук, и ему казалось, что он никогда не слышал ничего более успокаивающего. В Лабиринте дождя не было — только искусственный климат, вечный серый сумрак и эхо шагов, отражающееся от бетонных стен. В ПОРОКе не было ничего, кроме гула вентиляции, который работал круглосуточно и сводил с ума. А здесь — здесь был настоящий дождь. Живой. Настоящий. Пахнущий пресной водой и мокрой землёй. Он уже собирался снова заснуть, когда услышал шаги. Ньют вышел из своей комнаты — Томас узнал его походку, чуть неровную, с лёгким прихрамыванием, которое осталось после ранения. Босые ноги прошлёпали по деревянному полу, скрипнула дверь веранды. Томас подождал минуту, потом встал и пошёл за ним. Ньют стоял на веранде, опираясь на перила обеими руками, и смотрел на дождь. Капли долетали до него, и его футболка уже промокла на плечах и спине. Он не оборачивался — просто стоял, чуть сгорбившись, и смотрел в темноту. — Не спится? — спросил Томас, останавливаясь рядом и тоже опираясь на перила. — Кошмары. — Ньют пожал плечами, не оборачиваясь. — Опять. Уже третья ночь подряд. Я думал, после ранения они станут реже. А они стали чаще. — Лабиринт? — Нет. На этот раз другое. ПОРОК. — Он помолчал, и Томас видел, как его пальцы сжались на перилах. — Я видел, как они забирали детей. Маленьких. Совсем маленьких. Они плакали и звали родителей, а люди в белых халатах просто брали их за руки и уводили. И никто не сопротивлялся. Понимаешь? Никто. Томас молчал. Он знал эту историю. Он сам был одним из этих детей. — Я был там, Томми, — продолжал Ньют. Его голос звучал глухо, как будто он говорил сквозь силу. — Я это помню. Не всё — обрывками. Как вспышки. Но помню. Я помню, как меня забрали. Мне было... не знаю. Лет семь, наверное. Или восемь. Время в Лабиринте стёрло все даты. Я играл в саду — у нас был сад, с качелями и старой яблоней, — и пришли люди в белых костюмах. Они были вежливые. Очень вежливые. Они сказали, что мои родители согласились. Что я особенный. Что мой мозг работает иначе и я могу помочь науке. Я не понимал, о чём они. Я просто хотел домой. — Ты помнишь родителей? — спросил Томас тихо. Ньют покачал головой. — Нет. Только сад. И качели. И мамины руки — она подбрасывала меня в воздух и ловила. Я помню её смех. А лица — нет. У меня украли лица, Томми. У всех нас украли. И я даже не знаю, специально они это сделали или просто потому что я был слишком мал, чтобы запомнить. Томас ничего не ответил. Он не помнил своих родителей. Совсем. Ни лиц, ни рук, ни сада, ни качелей. Только пустота на том месте, где должны были быть воспоминания. Чёрная дыра. Иногда он пытался заглянуть в неё — особенно по ночам, когда не спалось, — но там ничего не было. Может, это было к лучшему. Может, нет. Он не знал. — Я пытаюсь вспомнить, — продолжал Ньют. — Каждую ночь. Я лежу и думаю: может, если я вспомню, мне станет легче. Может, если я пойму, откуда я, я пойму, кто я. Но ничего не выходит. Только обрывки. Как старые фотографии, которые выцвели на солнце. Как будто кто-то взял и стёр большую часть, а то, что осталось, размыто. — Может, это не нужно, — сказал Томас, глядя на дождь. — Может, не нужно вспоминать. Может, важнее то, что сейчас. Ньют повернулся к нему. Его лицо было мокрым — то ли от дождя, то ли от слёз, Томас не мог сказать. Капли стекали по его щекам, по подбородку, и в темноте его глаза казались почти чёрными. — А что сейчас? — спросил он, и в его голосе было столько усталости, что у Томаса защемило в груди. — Сейчас ты здесь. Со мной. В безопасности. И этого достаточно. — Достаточно, — повторил Ньют. Он попробовал это слово на вкус, будто не до конца верил в него. — Да. Мы выбрались. Мы выжили. Мы построим новую жизнь. Может, не сразу. Может, на это уйдут годы. Но мы справимся. Как ты сам сказал. Ньют долго смотрел на него. А потом кивнул — медленно, но твёрдо. — Справимся, — сказал он. — Ты, я и остальные. Мы уже не те дети, которых забрали из дома. Мы другие. Они стояли на веранде, пока дождь не закончился. Тучи разошлись, и на небе показались звёзды — яркие, колючие, такие, каких Томас никогда не видел в Лабиринте. Он вдруг подумал, что там, в Лабиринте, не было звёзд. Не было неба. Только бетон и серый сумрак. — Смотри, — сказал он, указывая вверх. — Звёзды. Ньют поднял голову. — Красиво. Я уже забыл, как они выглядят. — Я тоже. Но теперь у нас есть время вспомнить. Они стояли и смотрели на звёзды. А потом пошли спать. И в эту ночь кошмаров не было — ни у Томаса, ни у Ньюта. Только тишина. Только дождь, который закончился. Только звёзды за окном. Утром Томас проснулся от запаха кофе. Он вышел на кухню и увидел Ньюта — тот стоял у плиты, в фартуке, и переворачивал блинчики. Получалось у него не очень — один блинчик уже прилип к сковороде, другой был явно подгоревшим, — но он старался. — Ты готовишь? — Томас сел за стол. — Ага. Решил попробовать ещё раз. В прошлый раз тосты подгорели, но я учёл ошибки. — И как успехи? — Блинчики тоже подгорают, — признался Ньют. — Но я не сдаюсь. Садись, будем есть. Томас сел. Ньют поставил перед ним тарелку с блинчиками — один был почти нормальным, два других — с тёмными подпалинами. Томас взял вилку и попробовал. — Ну как? — Ньют смотрел на него с ожиданием. — Съедобно. — Всего лишь «съедобно»? Я старался! — Ладно. Почти вкусно. — «Почти вкусно» — это уже лучше. Я прогрессирую. Томас улыбнулся. Он смотрел на Ньюта — на его испачканный мукой фартук, на гордое выражение лица, на ямочку на щеке, — и думал, что вот это и есть счастье. Не громкое, не эпичное. А тихое. Обычное. Подгоревшие блинчики. Кофе на плите. Солнце за окном. — Знаешь, — сказал он, — я рад, что ты здесь. — Я тоже, — ответил Ньют. — Особенно когда ты ешь мои блинчики и не жалуешься. — Я жалуюсь. — Нет, ты говоришь «почти вкусно». Это не жалоба. Это комплимент. — Это критика. — Критика, замаскированная под комплимент. Я знаю этот приём. Не работает. Они оба засмеялись. И за окном снова начало припекать солнце — день обещал быть жарким.