Синтетическая грусть

Прошёл год. Год с того дня, как они вышли из подвала Морияма — грязные, избитые, но живые. Год с того дня, как город за их спинами взорвался новостями, скандалами, арестами и переделами власти. Всё действительно перевернулось с ног на голову. Люди, наконец, увидели правду, и их ярость была подобна лавине — она сметала всё на своём пути. Рико Морияма арестовали, а вместе с ним — всех чиновников, приближённых к клану. Те, кто годами покрывал убийства, торговлю органами и наркотики, оказались за решёткой. Город медленно, но верно очищался от гнилой власти, которая душила его десятилетиями. Ичиро был мёртв. Кенго — тоже. Морияма как клан перестали существовать. Натаниэль и Эндрю просто сели в машину и уехали. Ни секунды сомнений, ни взгляда назад. Всё, что причиняло им боль, было наказано либо уничтожено. Город больше не держал их, не дышал им в спину. Они были свободны. Навсегда. Теперь они жили в доме у леса. Старом, немного покосившемся, с облупившейся краской на ставнях и скрипучим крыльцом. Но для них он был самым лучшим местом на земле. Они восстанавливали его по кусочкам — вместе. Эндрю чинил крышу, забивал гвозди, ругался на кривые доски, чертыхался, когда молоток попадал по пальцу, но никогда не бросал начатое. Натаниэль красил стены, вешал шторы, рассаживал цветы у входа, принося в старые стены тепло и уют, которых им так не хватало в Нью-Сити. Соседи, редкие и доброжелательные, уже привыкли к этим двоим странным мужчинам, которые всегда ходили вместе и смотрели друг на друга так, будто больше ничего в мире не имело значения. Местные шептались поначалу, но быстро привыкли — сложно было не заметить, как они преобразили заброшенный дом, вдохнув в него новую жизнь. Дом стоял на опушке леса. За ним начинался густой сосновый бор, откуда по утрам доносился птичий щебет и пахло смолой, грибами и влажной землёй. Перед домом расстилался небольшой луг, заросший дикими цветами — ромашками, колокольчиками, мятой, а за ним — река. Широкая, медленная, с чистой, прозрачной водой, в которой отражалось небо. Летом она прогревалась так, что можно было купаться, и Натаниэль часто сидел на деревянном пирсе, опуская ноги в прохладную воду, глядя, как солнце дробится на тысячу бликов. Натаниэль любил сидеть на берегу по вечерам, поджав ноги, глядя, как солнце садится за деревья, окрашивая воду в розовый, золотой и багряный. Это был его ритуал — способ отпускать прошедший день, очищать мысли, просто быть. Иногда рядом садился Эндрю с кружкой кофе или чая. Они молчали. Им не нужно было говорить. Тишина между ними была такой же тёплой, как их объятия. — Я никогда не думал, что буду здесь, — сказал однажды Натаниэль, глядя на реку. Эндрю повернулся к нему, вглядываясь в профиль, в рыжие волосы, которые уже начали отрастать и виться на ветру. — А я никогда не думал, что буду с тобой, — ответил он, не поворачивая головы, глядя прямо перед собой. Натаниэль улыбнулся и опёрся плечом о его плечо. Так они и сидели — вдвоём, в полной тишине, пока небо не потемнело, а первые звёзды не зажглись над лесом. Утром они вставали с первыми лучами солнца. Эндрю выходил на крыльцо, закуривал сигарету, глядя, как туман медленно поднимается над лугом, как роса блестит на листьях, как просыпается лес. Натаниэль выходил следом, закутанный в старый, но любимый свитер, который, кажется, вязала его мать много лет назад. Он садился рядом, клал голову на плечо Эндрю, и они вместе смотрели на просыпающийся день. Иногда они завтракали на веранде — Натаниэль готовил яичницу с домашними сосиськами и свежим хлебом, который покупал у соседки, пожилой женщины, которая разводила кур и пекла домашний хлеб по старым рецептам. Эндрю делал кофе — настоящий, молотый. — Ты скучаешь по городу? — спросил однажды Натаниэль. Эндрю покачал головой, даже не задумавшись. — Нет. Ни дня. Там не осталось ничего, что я хотел бы помнить. Через несколько месяцев после переезда они завели пса. Точнее, он сам пришёл. Большой, лохматый, с добрыми, преданными глазами и вечно машущим хвостом. Натаниэль увидел его у калитки, когда выходил за водой. Пёс сидел смирно, поджав хвост, и смотрел на него так, будто ждал, что его прогонят. Он был худой, грязный, но в глазах горела такая надежда, что Натаниэль не выдержал. — Эндрю! — крикнул он. — У нас гость. Эндрю вышел, посмотрел на пса, хмыкнул и сказал: — Пусть остаётся. Дом без собаки — не дом. Так появился Тори. Пёс оказался удивительно умным и преданным. Он бегал за Натаниэлем по пятам, помогал собирать хворост, спал на крыльце и иногда — когда никто не смотрел — забирался на кровать и сворачивался у ног, кладя голову на одеяло. — Ты это видишь? — спросил Эндрю однажды, глядя, как Тори положил голову на колени Натаниэлю, прикрывая глаза от удовольствия. — Он только тебя обожает. — Зато я тебя обожаю больше всего на свете, — ответил Натаниэль, глядя на Эндрю с такой теплотой, что тот на мгновение потерял дар речи. Летом они построили небольшой сарай и купили кур. Натаниэль ухаживал за ними с такой нежностью, словно они были его собственными детьми. Каждое утро он выходил во двор, насыпал зерно, менял воду, разговаривал с курами, будто они понимали его. Эндрю иногда стоял в дверях и смотрел на него. Они постоянно ели свежие яйца — Натаниэль повысил свои кулинарные навыки до невероятного уровня и баловал Эндрю блюдами, которые тот никогда не пробовал даже в лучших ресторанах Нью-Сити. Продукты здесь были такими свежими и вкусными — не сравнить с теми безвкусными заменителями, которыми они питались в городе. Осенью они собирали грибы в лесу. Натаниэль знал, где растут белые, где подосиновики, а где лисички — мать научила его этому ещё в детстве, и эти знания остались с ним на всю жизнь. Он передал их Эндрю, который сначала скептически относился к «лесному хобби», но потом сам увлёкся. Они бродили по лесу с корзинами, и Натаниэль каждый раз находил для него что-то удивительное. — Смотри, — говорил Натаниэль, опускаясь на колени перед одним из грибов. — Видишь, какой красивый? — Вижу, — отвечал Эндрю, и его голос был тихим и тёплым. Иногда они ходили в походы. Брали палатку, еду, воду и уходили в лес на несколько дней. Сидели у костра, смотрели на звёзды, слушали, как ночь наполняется звуками — уханье совы, треск веток, шум ветра. В эти моменты всё вокруг казалось настоящим — не городской иллюзией, не борьбой за выживание, а просто жизнью. Тишина, покой, счастье. — Мы могли бы жить так всегда, — сказал однажды Натаниэль, глядя на огонь, который отражался в его глазах золотыми искрами. — Мы и будем, — ответил Эндрю, и в его голосе не было ни тени сомнения. Зимой они закутывались в пледы и сидели у камина. Натаниэль читал вслух старые детективы, которые привозил из ближайшего поселения, а Эндрю пил горячий шоколад и дремал, положив голову ему на плечо. Тори сворачивался у их ног, и огонь в камине тихо потрескивал, создавая единственный источник света в вечерней темноте. Однажды, перед самым Рождеством, Натаниэль спросил: — Ты не жалеешь? Что я втянул тебя во всё это? Эндрю посмотрел на него — на его уставшее, но счастливое лицо, на рыжие волосы, отросшие до плеч, на тёплый блеск в глазах. Он смотрел на него так, как смотрят на что-то бесконечно ценное. — Ты шутишь? — сказал он. — Если бы не ты, я бы до сих пор гнил в этом городе, пил таблетки и ненавидел весь мир. Ты спас меня, Натаниэль. Ты и только ты. Натаниэль улыбнулся, и в его глазах блеснули слёзы — слёзы облегчения, слёзы любви, слёзы того, что они есть друг у друга. — Я тоже тебя люблю, — прошептал он. Эндрю притянул его к себе, и они сидели так долго, пока огонь в камине не погас, оставив после себя только тёплые угли и лёгкий дым. Весной дом расцвёл. Натаниэль посадил розы у крыльца и полевые цветы вдоль дорожки. Эндрю нашёл старые качели, починил их и повесил на большой дуб, который рос в углу сада. Каждое утро они выходили пить кофе на крыльцо, смотреть, как солнце поднимается над лесом, и слушать, как поют птицы. К ним постоянно приезжал брат Эндрю. Аарон не упускал возможности провести с ними время — вместе с женой Кейтлин и сыном Стью. Дом наполнялся шумом и гамом, смехом детским и взрослым, звоном посуды и радостными голосами. Эндрю никогда бы не признался вслух, но в такие моменты он чувствовал себя по-настоящему счастливым. Он скучал по брату и племяннику больше, чем готов был себе признаться. Стью был так похож на них с Аароном — те же черты лица, тот же взгляд, — будто был третьим близнецом. Только волосы у него были рыжие, как у Кейтлин. Этот оттенок был очень похож на Натаниэля, и когда они втроём прогуливались в ближайшем поселении, оставляя Кейтлин и Аарона наедине, местные часто принимали их за настоящую семью. Стью души не чаял в Натаниэле — они постоянно проводили время вместе, играли, собирали грибы, кормили кур. Они действительно выглядели как отец и сын, и Эндрю иногда ловил себя на мысли, что в глубине души он всегда хотел такой жизни. Друзья Натаниэля тоже приезжали в гости. Мэтт и Дэн с дочкой Мили — они всё ещё жили в Нью-Сити, который медленно, но верно менялся к лучшему. Они привозили новости, рассказывали, как меняется город, как люди начали доверять друг другу, как власть перестала быть безнаказанной. Жан тоже навещал их — и хотя его шумное присутствие и бесконечные шутки раздражали Эндрю, он понимал, как важно для Натаниэля видеть своих друзей. Счастье рыжего стоило любого дискомфорта. Элисон с Рене тоже не упускали возможности приехать. Рене была в восторге от нового дома Эндрю и в восторге от Натаниэля. Однажды, сидя на качелях, Натаниэль взял Эндрю за руку и сказал: — Я хочу провести с тобой всю жизнь. Эндрю сжал его пальцы и улыбнулся: — Ты уже проводишь. Так они и жили. Неспешно, размеренно, в согласии с природой и друг с другом. Натаниэль и Эндрю — два сломанных человека, которые нашли друг друга, которые научились любить, доверять, верить в лучшее. Они больше не пытались убежать от прошлого — они просто жили настоящим, создавая новое будущее. Иногда по ночам Натаниэль просыпался от кошмаров. Ему снились подвалы Морияма, холод, боль, кровь. Он вскакивал, тяжело дыша, в темноте нашаривая рукой рядом с собой. И каждый раз чувствовал, как рука Эндрю ложится ему на плечо — тёплая, родная, успокаивающая. — Ты здесь, — говорил Эндрю. — Всё в порядке. Ты в безопасности. Натаниэль прижимался к нему, утыкался носом в его плечо, вдыхал запах его кожи — уже такой родной, такой знакомый, такой правильный. — Я с тобой, — шептал Эндрю. — Всегда. Натаниэль закрывал глаза и снова засыпал, чувствуя, как мир вокруг становится тихим, безопасным и наполненным покоем. Они были счастливы. У них был дом, любовь, время. У них было всё, о чём они когда-то не смели мечтать. И этого было достаточно. Однажды вечером, когда солнце садилось за лес, Натаниэль и Эндрю сидели на крыльце. Тори лежал у их ног, время от времени вздыхая во сне. Тишина была тёплой и прозрачной, как вода в реке. — Знаешь, — сказал Натаниэль, не глядя на Эндрю, — мне кажется, что вся эта жизнь — сон. Что я проснусь, и снова окажусь там. В подвале. — Это не сон, — ответил Эндрю. — Это наша жизнь. Наша настоящая жизнь. Он взял Натаниэля за руку, и пальцы их переплелись — крепко, надёжно, навсегда. — И я никому не отдам тебя. Никогда. Натаниэль улыбнулся и прижался к его плечу. Вдалеке слышался шум реки и пение птиц. Воздух был наполнен ароматом сосновой смолы и вечерней прохлады. Там, в доме у леса, время текло иначе. Оно было наполнено любовью, теплом и покоем. И именно там, наконец, они начали жить. По-настоящему. Без страха, без боли, без прошлого. Только настоящее. Только они. Только их дом.